К этому ужасному исходу жизни мы все катим в огромном омнибусе, которому тоже суждено погибнуть в катастрофе, и мы не знаем, как он движется, каков механизм нашей колесницы. Помню, однажды вечером, в час, когда зажигались первые огни, я ехал через весь Париж в одной из таких тряских колымаг, и наш омнибус, словно кит, разрезал волны густеющих сумерек. В тот вечер меня томила тревога и печаль, голова забита была цифрами, от которых зависела моя свобода, биржевыми курсами, названиями акций и других ценных бумаг, — я был как сумасшедший, у которого несчастный его мозг превратился в чудовищную счётную машину. И вдруг всё мне показалось таким странным: кафе, бульвары, аптеки. В своих соседях, ехавших, так же как и я, на империале омнибуса, я видел не случайных попутчиков, которые один за другим сходили на остановках, а людей, таинственно избранных для того, чтобы они стали моими спутниками на жизненном пути. Я заметил, что уже на коротком перегоне появились некие узы, соединявшие нас: улыбка женщины, пристальный взгляд мужчины, разговор двух стариков меж собой, — словом, тут были зачатки человеческого общества. Я с каким-то ужасом думал о том, что пока мы ещё чужие друг другу, но нам всем одинаково угрожает вполне возможная катастрофа. И тогда то, что происходило внизу, где лошади влекли нас по улице и о чём мы ничего не знали, могло создать между нами узы единения в смерти, ту близость, которая хуже любовной близости, а именно — совместное тление в общей могиле. В тот вечер я был в настроении пофилософствовать, потому что всё мне было горько. Я подумал, что империал омнибуса, да и весь омнибус, — верный образ многих и многих человеческих жизней. Ведь на свете есть два разряда людей: одни подобны пассажирам империала — их везут, и они ровно ничего не знают об устройстве экипажа, в котором им предстоит пробыть некий срок; другие же знают весь механизм этой огромной уродины и с большим удовольствием копаются в нём. Первым сущность вторых всегда будет непонятна, так как с империала можно видеть только огни кафе, фонари и звёзды; и я один из этих верхоглядов — это уж бесповоротно и неизлечимо; вот почему Джон Ло, придумавший способ двинуть нашу колымагу бешеным аллюром, всегда останется для меня существом непостижимым, при всём любопытстве, которое он мне внушает. Я никак не могу вообразить его в обыкновенных условиях жизни, представить, чтобы он бродил по улицам, покупал в погребке фрукты или играл с детьми. А ведь по всей вероятности он это делал, и знать его личную жизнь не менее важно, чем финансовые операции, давшие ему возможность основать „Компанию обеих Индий“. Вот уже более сорока лет как я сам и мои соотечественники идём к какому-то роковому исходу: конец нашего пути, несомненно, будет катастрофой, но этот путь не я проложил, да и никто его не прокладывал. Быть может, необычайный интерес, который вызывает у меня Джон Ло, объясняется моим убеждением, что он принадлежит к числу тех редких людей, которые свернули мир с торной дороги.
Уж он-то не был пассажиром империала».
Рэн подняла голову.
— Здесь ещё есть такие страницы. Странно! По-моему, это скорее записи в дневнике, чем отрывки из книги…
— Разумеется, — сказал Паскаль, гладя её плечи. — Извини, пожалуйста, кто-то звонит в квартиру…
Рэн продолжала перелистывать тетрадь, смутно слыша перешёптывание в коридоре…
В дверях появился Паскаль:
— Меня спрашивают в конторе, — пояснил он. — Я сейчас вернусь, дорогая…
Он спустился по лестнице вслед за Леонтиной. Горничная, конечно, знала, что у него в гостях женщина. Не беда! В конторе его поджидали двое коренастых мужчин: полицейский инспектор, ведавший меблированными комнатами (время от времени он проглядывал книги пансиона), и какой-то незнакомый человек с густыми подстриженными усами.
— К вашим услугам, господин инспектор. Вы что-то частенько стали заглядывать к нам.
— Извините, господин Меркадье. Я должен ещё раз просмотреть ваши книги…
Второй посетитель долго копался вместе с инспектором в списке жильцов, сверял каждую фамилию с какой-то карточкой, которую держал в руке. Паскаль всё больше приходил в нетерпение, думая о Рэн. Усатый что-то сказал вполголоса, и тогда инспектор спросил с деланной небрежностью:
— Скажите, пожалуйста… эти дамы Манеску… давно у вас живут? Несколько месяцев, кажется? Вы ничего за ними не замечали? Вполне приличные женщины? Много у них бывает гостей?
Паскаль удивился. Заставили его спуститься с четвёртого этажа и спрашивают какие-то глупости.
— Господин Меркадье, — сказал усатый, — позвольте серьёзно поговорить с вами. Я вполне полагаюсь на вас. Разговор наш огласке не подлежит.
— Можете быть уверены. Слушаю вас.
— Речь идёт о вещах весьма щекотливых и важных. Вы честный француз, а поэтому мы можем рассчитывать на вас.
— Конечно… Но причём тут госпожи Манеску?
— Одна из них была замужем за немцем, да?
— Они давно развелись, и к тому же…
