Да, жгучая тревога, и перед глазами серьёзное, замкнутое личико дочери, её фигурка, почти уже девичья, её длинные ноги в чёрных чулках… И затаённое воспоминание о тех минутах, когда за стенами сарая, возле часовни, звенели весёлые детские голоса…
Ливень начал утихать. Дети воспользовались этим и побежали вдоль кромки болота, уже не пытаясь укрыться от дождя. Башмаки их чавкали по размокшей земле. У бедняжки Ивонны одна нога, окунувшаяся в торфяную жижу, была вся чёрная. Сюзанна дрожала от холода. Паскаль старался забыть о своей мокрой рубашке, которая липла к телу, он часто передёргивал плечами, но делал вид, что не чувствует прикосновения холодной, мокрой одежды.
Вдруг они услышали, что в зарослях кустов кто-то идёт, — нет, даже не идёт, а бежит — бегут несколько человек.
— Крестьяне! — сразу повеселев, сказала Ивонна. Паскаль же ничуть не радовался встрече с какими-то незнакомыми людьми. Сюзанна, обернувшись, сказала:
— Может быть, они знают дорогу.
Для Паскаля эти слова были горькой обидой. Но Ивонна радовалась, что они пойдут в компании, да ещё со взрослыми, — ведь детям одним так страшно в грозу.
— Глупые вы девочки!..
В ту минуту топот послышался совсем близко. Кусты закачались. Ивонна вскрикнула: на опушку леса выбежали два диких кабана — один большой, другой маленький. У них совсем не было свирепого кабаньего вида, напротив, они казались какими-то растерянными; оба посмотрели на детей.
— Молчать! Не шевелитесь, — прошипел Паскаль.
Кабаны, видимо, искали свою звериную тропу. Не обращая внимания на человеческих детёнышей, они обнюхивали землю, словно с отвращением отфыркиваясь от поблёскивавшей на болоте водяной пелены, и опять юркнули в зелёную чащу. Снова сверкнула молния, ударил гром, и снова хлынул ливень.
— Уж лучше мокнуть под дождём, а только я больше не пойду в лес, — сказала Ивонна.
Паскаль пожал плечами. Башмаки у него промокли и во всю черпали воду.
Госпожа д’Амберьо, войдя в свою спальню, поставила в угол трость и сняла шляпу. Её утомила быстрая ходьба от беседки до замка, она беспокоилась за Паскаля, но сейчас для неё всего важнее было нелепое, бестактное поведение дочери. «Скажите на милость, ещё любезничает с этой тварью», — бормотала она. В ушах у неё шумело, кровь стучала в висках. Она чувствовала недомогание. Что это с ней? Почему её так тошнит? Она поглядела на статуэтку богоматери, стоявшую на полочке над кроватью, вместе с кропильницей из бретонского фаянса и засохшей веткой букса. Всё закружилось. Она едва успела дотащиться до постели и бросилась на неё, не думая о том, что грязными ботинками и промокшим платьем пачкает белое вязаное покрывало.
«Ну вот конец! — подумала она. — Бог призывает меня к себе…»
Перед глазами у неё неслись, сменяя друг друга, волны мрака и яркого света, нахлынули какие-то смутные образы; она дышала с трудом. Прошло немного времени. Сознание у неё просветлело. За окном по-прежнему сверкала молния. Гроза всё не могла успокоиться. Старуха в мокром грязном платье, тяжело дыша, кое-как поднялась и села на постели.
«Нет, — думала она, — видно, пока помиловал бог…»
Она ещё была очень слаба, но всё же потихоньку встала, а так как ноги у неё подгибались, она сочла это велением свыше и, опустившись на колени, стала молиться, уткнувшись лбом в вязаное покрывало.
Около пяти часов вечера на террасе перед замком появились дети, все перемазанные, перепачканные, мокрые, жалкие. Небо прояснилось, и уже минут десять как дождь перестал.
Раскаты грома громыхали где-то далеко.
— Я была несправедлива к госпоже Пейерон… Признаю это… Всё-таки она любит свою дочь. Прежде всего она — мать. А ты её ни капельки не интересуешь. Ах, тебя это задевает? Ты сам не знаешь, чего тебе нужно. А во всём виновата мама, это она вбила мне в голову такие мысли. Да уж, этого я ей никогда не прощу. Зачем ей понадобилось растревожить меня? «Вот ты всё одна да одна, — то у него работа, то он где-то пропадает». Я ей говорю: «Ну и что ж, если ему нравится бродить по лесу, по полям, прогуливаться в одиночку?» Дениза совершенно права: ты медведь, настоящий медведь. Ах, да не перебивай ты меня, подожди минутку. В кои-то веки увидишь тебя. Можно было ожидать, что ты обрадуешься — наконец-то все помирились. Да, как бы не так. Вот и пойми что-нибудь в мужчинах!
Произнеся эту речь, Полетта легла в постель и погасила свечу. Пьер погрузился в размышления о женской непоследовательности. Острота положения была понятна только ему одному. Нельзя сказать, чтобы эта комедия ему не нравилась. Но, при всей своей испорченности, он предпочёл бы обойтись без предполагавшегося на следующий день обеда в честь приезда супруга госпожи Пейерон. Вот ещё нудища! Чего доброго, будут провозглашать тосты за вновь обретённый семейный мир. За оклеветанную добродетель. За супружескую любовь. Он тихонько засмеялся, уткнувшись в подушку.
— Что ты сказал? — послышался в темноте сонный голос Полетты. Пьер не ответил и долго вслушивался в тишину.
