— Ну что за прелесть эти граммофоны! Вот такая музыка мне по душе… Не очень длинные песни. А если надоест, можно остановить… И какой выбор! Тут и серьёзная музыка, и лёгкая, и какой-нибудь монолог! Не то, что слушать Мейера.
— Кто это — Мейер?
— Один знакомый… Приятель моего мужа. Еврей…
Бланш посмотрела на мужчин и приложила пальчик к губам:
— Тише, дорогая, тише! Не говорите о евреях. Мой муж — дрейфусар, и, по-моему, при вашем дяде не стоит заводить разговор о евреях.
Право же, как в граммофоне очаровательно поёт ребёнок! Собьётся, смущённо остановится, опять начинает… Всё так естественно! По просьбе восхищённых слушателей, этот цилиндр ставили несколько раз.
«Немой меломан», монолог с аккомпанементом корнет-а-пистона, имел меньше успеха.
Госпожу Пейерон забавляло радостное возбуждение детей, восторги Полетты и графа. Эрнест Пейерон беседовал с Пьером Меркадье на всевозможные темы. Однако от внимания Бланш не ускользнуло, что её дочь далеко не так увлечена новинкой, как Ивонна и Паскаль. Она стояла у стола, время от времени заводила ключом граммофон, но была какая-то задумчивая, странная и почти ни с кем не говорила. Что творится с девочкой? Бланш даже спросила об этом украдкой Ивонну.
— Да ничего особенного, — ответила Ивонна, — верно, опять поссорилась с Паскалем.
Может быть, и правда всё дело в этом.
Разумеется, в репертуаре оказалась и ария тореадора из «Кармен».
Перед обедом госпожа Пейерон немножко прошлась по парку со стариком Сентвилем. Тем временем её муж сидел в тени деревьев.
— Дорогой граф, — сказала Бланш, — вот и конец всей ссоре. Может быть, вы скажете мне теперь по секрету, из-за чего сыр-бор загорелся?
И она с лукавой усмешкой посмотрела на своего спутника, ждала, что он сейчас сочинит.
Но он не захотел лгать.
— Да-с, да-с, мадам… А вы не рассердитесь? Видите ли, моя сестра уже не молода… воображение у неё разыгралось. Она внушила дочери, что мой племянник и вы… Ну, что у вас с ним… Вы меня понимаете?
— Нет, честное слово, не понимаю.
— Боже мой, как это трудно сказать… Она вообразила, что Меркадье и вы… что Меркадье…
— Ах, вот что! Понимаю! Какой ужас! Но скажите, вы-то? Вы ей не поверили?
Она остановилась и, трогательная в своём волнении, взяла его за руки. Бедняга граф от смущения не знал куда ему деваться. И на этот раз солгал. Нет, нет, — конечно, не поверил!..
— Как я рада! — воскликнула она. — Если бы вы хоть на минуту поверили такой гнусной клевете, я, думается, никогда в жизни не стала бы с вами разговаривать. А ведь вы знаете, я очень люблю вас.
Старик терзался тысячью мук, был счастлив этим объяснением в любви и стыдился, что заслужил его ценою лжи. Он залепетал какую-то невнятицу. Бланш чуть отвернулась, чтобы скрыть улыбочку: её эта сцена восхищала. «А право, — думала она, — удивительно приятно солгать без всякой цели». Но за обедом она решила держаться начеку.
— Вы извините меня? — сказала она. — Мы с вами ещё поговорим об этом в другой раз… когда Эрнест уедет… Ведь теперь я опять чувствую доверие к вам (она лукаво подчеркнула слово «доверие») …и о многом хочу с вами поговорить. Мне так нужен друг, которому я могла бы открыть душу, друг, который знает жизнь… Я так одинока, бесконечно одинока…
Старик с великим волнением поцеловал ей пальчики и страшно разгневался на себя — как мог он подозревать такую прелестную женщину. Любовница Меркадье? А почему же не папы римского? Да разве такая женщина может влюбиться в какого-то Меркадье?
Сюзанна сидела на низком кресле в большой гостиной, где уже заперли ставни, хотя на дворе ещё не стемнело; лампы не были зажжены, и свет проникал в комнату только через застеклённую дверь, выходившую на крыльцо. Закинув ногу на ногу и обхватив руками колено, девочка о чём-то думала.
— Сюзанна, я тебе сто раз говорила: не сиди нога на ногу!
Девочка вздрогнула и быстро обернулась — она не слышала, как в комнату вошла мать. Глаза у неё были полны слёз.
— Послушай, детка, что с тобой? Ты какая-то странная последнее время. Ты что-то скрываешь от меня? Кому же как не матери дочка расскажет о своих огорчениях? Сюзанна, маленькая моя! Ну, Сюзанна?
Сюзанна отвернулась, пряча лицо в тени. Она не хотела открыться, она упрямо молчала.
— Нет, Сюзи, я не верю, чтобы тебя так уж огорчали твои ссоры с Паскалем. Он очень мил, этот мальчуган, но ведь он ещё мальчуган, а ты у меня большая девочка, почти уже девушка… Ну, расскажи своей маме…
Сюзанна дёрнула плечом, вырываясь от матери, усилием воли придала своему лицу спокойное выражение и подняла голову.
— Nothing, mother, nothing serious… 12
— Не люблю, когда ты говоришь по-английски. Это значит, что ты нервничаешь. А если не этот мальчуган Паскаль причина, то что же тогда? Ну скажи мне, моя кисанька, моя Сюзи, моя детка дорогая…
Чем больше она ластилась, тем более замкнутым и жёстким на глазах у неё становилось лицо Сюзанны. И Бланш чувствовала, как растёт тревога, которую она всё отгоняла от себя, страх, закравшийся в сердце с той самой минуты, когда она услышала в лесу, возле чудотворной часовни, голос дочери.
