Только дядюшка был по-настоящему рад примирению, ибо мог теперь, не опасаясь нагоняя, болтать с хорошенькой дачницей. В день обеда он уделил немало времени своему туалету. Ему вспоминались всякие старинные арии, и, безбожно фальшивя, он превесело их насвистывал.
Радовалась и Жанна, за которой по случаю примирения ухаживали обе старшие девочки.
С утра уже стало ясно, что с госпожой д’Амберьо трудно будет сладить. Для начала Полетта сделала ей сцену. Старуха готова была признать свою ошибку, но в принципе она считала себя правой. И уж, конечно, она не пожелала участвовать в празднестве по поводу примирения. Родная дочь предпочитает ей чужую женщину? Прекрасно. Не беспокойтесь, мать слова не скажет. Слава богу, не вчера родилась. Неблагодарности на своём веку немало изведала. На этом разговор между старухой и дочерью, происходивший за утренним завтраком, закончился. Погода была великолепная, небо чистое, температура идеальная. После грозы невыносимая жара спа́ла.
Но немного позднее утром произошло первое столкновение между госпожой д’Амберьо и её братом.
Ссора произошла около огорода, куда госпожа д’Амберьо пришла нарвать цветов мальвы, — она делала себе из них целебный отвар, который ей ставили ежевечерне на столик рядом с ночником. Ноги у неё были совсем плохи. Кроме того, она ещё не оправилась от странного припадка, случившегося накануне. И на душе у неё было тревожно. Она решила никому ничего не говорить, не придавать значения своему недомоганию. Однако смутное предчувствие опасности звучало в каждом её слове, оправдывая его резкость. Когда брат ей противоречил, она думала: «Если б он знал!» И испытывала какое-то горестное удовлетворение от чувства своего превосходства.
— Да ну вас в конце концов! — воскликнула она, потрясая своей тростью. — Вы мне все смешны! Ах, до чего вы мне смешны!
Что же ей сказал граф? Ничего или почти ничего. Коротко сообщил о предстоящем обеде.
— Отлично. Дети заблудились на горе в грозу и ливень, мы за них тревожились… Но ведь они благополучно возвратились, все трое здравы и невредимы. Теперь за них нечего бояться. Всё это так. Но разве мой милейший зять прекратит из-за этого свои шашни? Ведь нет, правда?
— Перестань, Мари! Лучше признай, как все мы признали, что ты ошиблась.
— Как все вы признали? А кто это «вы»? Слепая и глупая девчонка да старый фат, которого любая смазливая бабёнка умильными улыбочками превратит в настоящего осла?
— Мари! Мари!
— Мари тут ни при чём. Факты сами за себя говорят. Над моей дочерью насмеялись! Насмеялись!
Нельзя же было допустить, чтобы госпожа д’Амберьо омрачила празднество.
Полетта вторично попробовала объясниться с матерью и всячески старалась поставить на своём.
— Ты, мама, отдаёшь себе отчёт, какое это произведёт впечатление, если тебя не будет на обеде?
— Прекрасно отдаю себе отчёт, и буду очень этому рада. А ты, дорогая дочь, вообразила, что я соглашусь присутствовать на вашем безнравственном и смехотворном торжестве? Неужели же я сяду за стол с любовницей моего зятя? Да, да, я знаю, что говорю.
Полетта очень рассердилась. Ну и пусть сумасшедшая старуха сидит у себя в комнате. Нечего и уговаривать её. Спор перешёл в ссору. Госпожа д’Амберьо не привыкла к тому, чтобы дочь оказывала ей сопротивление. Такая дерзость раздосадовала её, а к досаде примешивалась тревога. Всё вспоминался вчерашний припадок. Стоит сослаться на него, и она одержит победу. Но признаться было страшно. Всё же она сказала:
— И к тому же я хочу пораньше лечь в постель. Вчера вечером мне было нехорошо.
Полетта не стала расспрашивать, решив, что этими словами мать признала своё поражение. И ответила дерзким тоном:
— Ну что ж, мы скажем, что тебе нездоровится.
Мать опустила голову.
В середине дня приехал Пейерон. Сейчас же Ивонна пришла за Паскалем и Жанной. Под деревьями на чугунном столе красовался подарок, который Эрнест Пейерон привёз из Лиона жене и дочери. Граммофон! Вот радость! Паскаль никогда не видел вблизи граммофона. Прямоугольный ящик из красного дерева, на нём цилиндр, а над цилиндром металлический рупор; спереди механизм, который надо заводить ключом. В объёмистой шкатулке выстроены в ряд целых пять цилиндров в жестяных футлярах. Разумеется, граммофон сейчас же пустили в ход. Прежде всего, конечно, поставили «Марсельезу», потом пиччикато из балета «Сильвия», и соло на цитре в исполнении профессора Вюрмсера — «Марш воробышков»…
Шум привлёк всех обитателей замка — понятно, кроме бабушки. Даже прислуга пришла послушать. Госпожу Меркадье очень развеселило, что на одном из цилиндров был романс: «Когда зацветает сирень» в исполнении певца Меркадье. «Какой же это Меркадье? Неужели наш папа? Зачем же ты, Пьер, скрывал, что у тебя такой прекрасный тенор?» Шуткам не было конца. Пейерон хохотал до слёз. Пьеру же это совсем не казалось забавным.
Граф полюбопытствовал, сколько стоит граммофон? Сто сорок семь франков! Да это просто даром! И притом можно платить в рассрочку. Полетта болтала с Бланш, а тем временем в граммофоне какой-то детский голосок распевал: «Дождь идёт, пастушка!..»
