— Нет, нет, уговорил. Думаю, что перестанут. Уж очень они оба упрямы у меня. — Он покачал головой. — А мой–то, к тому же и очень горяч, — вздохнул он. — За этим только и пришла? — ласково спросил он.
— Да, нарочно забежала. Послали за покупками, а я к вам. Простите, батюшка.
Он улыбнулся и благословил.
— Ну, бегите скорей домой!
Вскоре прихожу к нему опять по делу об одной анкете, которую духовенство должно было заполнить [277]. Интеллигенция, как всегда, «вопила», что нужно «им» пострадать, но не подписывать. Народ относился как будто пассивно, выжидая, что будет. Многие подписывались и это было вполне возможно и не против совести.
О. Константин велел узнать у батюшки как и в чем дело, а главное — дознаться, будет ли он сам подписывать ее. После меня он лично хотел побывать у него.
Я ждала в столовой, пока батюшка меня позовет. О. Сергий сидел тут же. Стали говорить об о. Константине, о тяжелом положении Церкви, о том, что нельзя поминать Святейшего.
— Я всю ночь тогда после разговора не спал, мучился. Ведь вы отреклись от него, — сказал, тяжело вздохнув, о. Сергий.
Я. как могла, старалась утешить его, боясь, что он снова примется за свое и тем подведет батюшку. Меня позвали.
— Идите. Он зовет вас, — сказал о. Сергий и, схватившись за голову, крепко задумался.
Грустный сидел о. Алексей в постели. Церковь страдала очень.
Так как он всегда почти все знал, то часто я ему не говорила, в чем дело, а сразу спрашивала его совета, как бы продолжая свою мысль.
— Нужно, батюшка, знать, будете ли вы это делать? Я не знаю, что он думает делать, но знаю одно, что он должен подписать, — сказала я с нетерпением. — Сил нет с такими. Нужно было с самого начала всей Церкви отстаивать все. А теперь? Раз «верхи» пошли на уступки, на священниках выезжать что ли будут? Пускай на архиереях выезжают, а их оставят в покое. Они народу нужны, без них мы пропадаем. А тут еще эта интеллигенция дурацкая вопит о мученичестве. Сами бы в свое время шли вперед! Нет, небось!
— Погоди, буря, — прервал батюшка мой поток, улыбаясь, — про него самого–то расскажите.
Я передала ему, что о. Константин велел, и рассказала, как мне казалось о. Константин и жена его смотрели на это.
Конечно, подписываться А. П. (жена его) сама просить его не будет, но, сохрани Бог, что случится, она не вынесет. И дети еще не встали на ноги.
— Да все равно, они не имеют права собою жертвовать, так как принадлежат народу, — снова загорячилась я. — Ну и что же? Как нужно, батюшка? — спросила я с тревогой и тоской, зная очень хорошо, что передо мной сидит тот, кому Духом Святым открыто правильное решение всех вопросов и чье решение являлось непреложным.
И если бы в свое время «верхи» послушались смиренного священника о. Алексея, многие не пострадали бы так и многое в церковной жизни пошло бы иначе. В великом старце о. Алексее несомненно говорил Дух Божий, и все его действия были руководимы Им.
О. Алексей задумался, потом начал говорить, что «они» (власти) хотели получить от этой анкеты. Как всегда, не раздражаясь, никого не обвиняя, он старался смягчить все трудности вопросов, указывая, как нужно их понимать и как можно обойти их. Рассказывал, как один священник со слезами исповедывался ему, что он пошел на то из–за семьи, из–за жены.
А один прямо сказал ему:
— Я не могу губить семью своими руками. Неужели Господь не простит?
И батюшка со слезами повторял их слова и рассказывал, как он ободрял и утешал их.
— Так и здесь, — продолжал он. — Вы говорите, и совершенно правильно, что А. П., жена о. Константина, сначала погорячится, а потом не вытерпит последствий. Да ей и нельзя вытерпеть.
И батюшка стал говорить, какая она любящая и заботливая мать и жена и какое у нее слабое здоровье.
— Ну что же с ней да и со всеми ими будет без него?
Я поняла, что дело шло не столько о материальной помощи, сколько о нравственном значении для семьи о. Константина. — «Да… да… так».
И батюшкино лицо сделалось скорбным и глаза наполнились слезами. Он, казалось, сам переживал состояние о. Константина и его жены.
— Пусть подпишет, — повелительно сказал он, — и пусть сам ко мне придет. Мы с ним еще потолкуем.
Я облегченно вдохнула.
— А вы как, батюшка?
Он отвернулся, покраснел, и, не глядя на меня, начал говорить об общем трудном положении Церкви, иногда безвыходном, когда приходится уступать, чтобы спасти хоть нечто и некоторых, когда люди добровольно идут на мученичество.
Потом вдруг круто оборвал, поднял голову, лицо его преобразилось, глаза стали темными и глубокими, и он, как бы весь вспыхнув от внутреннего огня, голосом полным любви и страдания сказал:
— Я не могу требовать от них мученичества… Он (Бог) мне этого не велел. А я… я сам… Мое дело другое… особое… Я одинокий, сижу в «берлоге» (так он называл свою комнату). Я решаю только за себя, за мной никого нет. Я подписывать не буду, — глухо сказал он.