И надо было видеть, с каким выражением он это говорил. Тут было упорство, внутренняя борьба со злом, одолевавшим Церковь. Казалось, о. Алексей своим поступком хотел покрыть всех, кого он любил, жалел того, кто должен был подчиниться. Покрыть их перед Богом, если бы это оказалось нужным.
В о. Алексее все снова потухло, и он, строго глядя на меня, сказал:
— Смотри. Ему этого не говори, и вообще никому не говори. Поняла? Скажи ему про меня так как–нибудь, а про это не надо. Смотри. Ну, да вы сумеете сказать; придумаете там что–нибудь. Про меня им (священникам) нельзя говорить. На меня все смотрят… чтобы поступить, как я. Идите. Уйдешь или нет? — повторил он добродушно–сердито, видя, что я не двигаюсь.
Я, молча, с благоговением упала ему в ноги и вышла.
В этот раз мне стала ясна вся великая батюшкина забота о ближнем, о своем брате священнике, его понимание тяжелого положения, в котором тогда очутилось духовенство, его христианская всеобъемлющая душа, полная такой удивительной силы любви.
Как–то раз вошел о. Сергий к батюшке. Скоро разговор стал общим. Я стала спорить с о. Сергием об интеллигенции, что она ничего не понимает, что настоящего духа в ней нет. Говорила, что люблю батюшкины службы, так как тогда бывает больше народа, а у о. Сергия все «эти» стоят. Он не сердился, только старался раздразнить меня. Батюшка слушал, улыбался, смотрел то на одного, то на другого.
Стали говорить о Церкви, о Святейшем… Я тогда еще лично не знала Святейшего и относилась к нему, как и вообще ко всем архиереям, с предубеждением. О. Сергий защищал его и доказывал правильность всех его действий. Меня это задело за живое, и я, забыв, что нас слушает батюшка, выпалила:
— Какой он есть Патриарх? В нем настоящего духа нет.
О. Сергий с удивлением посмотрел на батюшку, что он меня, такую, терпит, и сказал, в отчаяньи махнув рукой:
— В Святейшем–то настоящего духа нет?! Ну что с вами говорить после этого! — и вышел из комнаты.
Я опомнилась и посмотрела со страхом на батюшку… О. Константин относился очень строго к осуждению архиереев, а здесь дело шло о самом Патриархе. Сейчас, думаю, будет мне трепка здоровая! Но батюшка смотрел на меня тихо и грустно.
Я поклонилась ему в ноги.
— Батюшка, дорогой, родной, простите. Я так это, сдуру.
Он благословил и сказал:
— В нем–то духа нет… говорите?.. Посмотрим.
Взгляд его был глубокий и какой–то особенный. Он чувствовал, что скоро уйдет от нас и оставит нас сиротами, и провидел, при каких грустных обстоятельствах я увижу и пойму Святейшего.
Действительно, я увидала всю силу духа его молитвы, когда хоронили батюшку. Он встретил его гроб, и я каким–то образом очутилась рядом с ним.
Казалось, обе великие души беседуют между собой. Тут же вспомнила я батюшкины слова и поняла, что это мой старец показывает мне душу Патриарха всей России.
И когда Святейший уезжал с кладбища, я ему со всеми другими бросала зелень в пролетку и кричала:
— Спасибо тебе, что ты проводил нашего батюшку.
С тех пор, а также стараниями о. Константина, я горячо и преданно полюбила нашего Патриарха–мученика.
Раза два меня просили узнать у батюшки, что будет со Святейшим, находившимся тогда в заточении. И каждый раз батюшка весело и покойно отвечал, что ничего плохого с Святейшим не будет и его освободят. А слухи ходили упорные, что его чуть ли не расстреляют [278].
Раз говорили с батюшкой о духовенстве и я стала горячо объяснять ему, что о. Константин требует неосуждения архиереев, как церковного начальства, а что я от этого не могу отучиться, потому что «они» не настоящие и никто из них того, что нужно, не понимает.
Батюшка слушал терпеливо и, наконец, сказал:
— Ну, согласись, Ярмолович, что это ведь стыдно, нехорошо. Какая–то большевичка — никого и ничего не признает. И это духовная дочь о. Константина! Я буду скоро краснеть за вас. Ну, подумайте, что вы только говорите! Разве все архиереи такие? Есть, конечно, и такие, но есть и другие. Ведь есть?
Я с недоверием протянула:
— Е–е–сть.
— Есть, — повторил он. — И я знаю таких. Вот ко мне ходят исповедываться (он назвал двух–трех архиереев [279]).
Батюшка искоса поглядел на меня, но увидал, что это на меня никакого впечатления не произвело, — я продолжала стоять на своем.
Митрополит Филарет
— Ну, и был и есть такой, которому равного никогда не было и не будет: митрополит Филарет Московский [280]. Про этого–то, надеюсь, ничего не скажешь?
Батюшкино лицо сделалось особенным, таким, с каким он говорил о святых вещах: глаза сразу потемнели и он в упор сурово посмотрел на меня. Я испугалась и тихо сказала:
— Ничего.
Я не знала батюшкиных отношений к покойному Святителю, которого очень уважала и глубоко чтила моя прабабушка–монахиня. Но я поняла, что, если я что–нибудь скажу про него, батюшка задаст мне жару.
— Да, задумчиво повторил он, — он был удивительный. Никто никогда с ним сравниться не сможет.