Отец Василий уже закончил и стихиры, и ектению, прочел «Отче наш», а Софья так и стояла возле иконы, гипнотизируя ее своим черным бесовским взглядом.
– Алексий, – наклонился священник к диакону. – Что здесь эта старая карга делает?
– Не знаю, – сглотнул Алексий. – Я и сам думаю: может, прогнать? На причастие не ходит, на исповеди вообще не помню, чтобы когда была… И чего ей здесь делать?
– Прогонять не надо, – прошептал священник. – Но намек дай.
Алексий кивнул и отошел.
Это было не по правилам, но обращаться со старой ведьмой по правилам было некогда: время шло, и возле чудотворной иконы уже начал собираться народ. И всякий желающий подойти к Николаю Угоднику неизбежно натыкался на сухую, но до сих пор вовсе не старушечью фигурку местной гадалки. И это было абсолютно неуместное сочетание; по крайней мере отцу Василию такое «внимание» к чудотворной иконе было поперек горла.
Он кинул в сторону Алексия испепеляющий взгляд, и диакон виновато скосил глаза в сторону – он явно не решался выполнить распоряжение. И тогда отец Василий завершил отпуст и, степенно оглянувшись по сторонам, как бы ненароком направился мимо иконы.
– София? – как бы удивился он, поравнявшись со старухой.
– Верно, батюшка, – улыбнулась гадалка.
Стоящие рядом прихожане сразу же навострили уши.
– Никак вы к православной вере лицом повернулись? – как бы обрадовался он: начинать скандал прямо возле иконы священнику было не с руки.
– А я от нее, батюшка, и не отворачивалась никогда, – спокойно ответила старуха.
Отец Василий сжал кулаки. Затевать теологический диспут было неуместно, а у него даже из головы вылетело, что он, собственно, хотел сказать… Старая ведьма как-то выбила его из привычной колеи.
– Так пришли бы на исповедь, причастились, как и подобает православной христианке… – через силу улыбнулся он.
– Ты же меня выгнать из храма божьего хотел, Мишаня, – улыбнулась в ответ бабка Софья. – А сам разговоры умные ведешь… С чего бы?
Отец Василий совсем растерялся. Гадалка не только не ответила на его прямой вопрос, но еще и поддела!
– Вразумить пытаюсь тебя, София, – заиграл он желваками. – Да, видно, не получится.
– Себя вразуми, Мишенька, – улыбнулась бабка. – А у меня все правильно идет: друзей во врагов не превращаю и с врагами хлеб не делю…
– Когда это я так делал? – выпучил глаза священник.
– Не делал, так сделаешь, – отвела глаза в сторону ведьма и вдруг повернулась и заглянула в глаза отцу Василию так глубоко, что его покачнуло! – И за женой присматривай, Миша, не оставляй одну, ей и так тяжело за тобой приходится, а тут еще и рожать… Брось свои свары – без тебя разберутся, есть кому! Главное, Олюшку свою одну не бросай… А то, не ровен час, боком вылезет!
Бабка повернулась и, не оглядываясь, пошла прочь из храма – спина прямая, походка ровная, голова поставлена гордо…
– Ведьма… – прошептал отец Василий. – Сущая ведьма!
Он настолько расстроился, что весь день уже ни о чем другом и думать не мог. «Ведьма проклятая!» – шептал он, понимая, что делает совсем не то и относится не так, как следует. И не должно ему придавать Софьиным словам больше силы, чем вложила в них она сама. Но, наверное, где-то внутри, очень далеко внутри, он все еще боялся ее, как боялась Софью его собственная мать и как боялись ее и матери его школьных друзей.
Отец Василий с огромным трудом дождался конца дня и побрел домой. Пришел, почти без аппетита поужинал и рухнул на койку. Ольга присела рядом и положила свою прохладную руку на жаркий лоб мужа.
– Не заболели?
– Нет, Олюшка, ничего.
– Вы не раскисайте, пожалуйста…
«И то правда, – подумал отец Василий. – Грех мне так вот раскисать из-за глупой бабы!» Он вскочил с койки, снял рясу и подрясник и полез в единственный уцелевший после пожара предмет мебели – старый, скрипучий шкаф. Стоял себе шкафик в подвале, набитый старым хламьем, и не знал, что станет главным хранилищем всего поповского достояния…
– Ты мою телогреечку не видела? – повернулся он к жене.
– Да вот же она… А зачем тебе?
– Съезжу на Стрелке в лес. И впрямь, грех мне раскисать, поедем лучше покатаемся да свежим воздухом подышим!
– Вот и правильно! Вот и хорошо! – горячо поддержала мужа попадья. – И Стрелке радость; застоялась вон совсем…
Для отца Василия, проводившего каждое свое «пионерское лето» в совхозе, оседлать кобылу было делом недолгим. Но Стрелка сразу заволновалась, начала мешать и все никак не могла поверить в свое счастье.
– Тише, Стрелушка, тише, – в два голоса уговаривали животину поп и попадья, и Стрелка дико поводила глазами, словно хотела сказать: «Да скоро вы там?! Сколько же можно в конце-то концов!»
И лишь когда отец Василий вывел ее под уздцы за ворота, уселся верхом и поощрительно хлопнул ладонью по крупу, Стрелка как-то мигом успокоилась и деловито пошла вперед, совершенно не выказывая нетерпения. Она прекрасно знала, куда они едут, и очень любила такие прогулки, но она знала и другое: они там все равно будут, а значит, можно и не торопиться.
