Шарип показал, как прятались. В автомастерской пол пропитан всякой технической дрянью, собакам тут ловить нечего. Крышка погреба искусно стилизована под бетонный блок, шов под верстаком. В самом погребе крохотный «предбанник» буквой Г — на случай, если кто сверху гранату бросит, и три вполне просторных помещения. Одно помещение жилое, два других оборудованы под камеры с решётками. Всё очень добротно, сработано на долгие годы. А вентиляционный короб вделан в стену мастерской, он же выполняет роль слухового аппарата. Верх короба совмещён с вытяжкой вулканизации, два зарешеченных отверстия передают тем, кто внизу, все звуки. То есть, если вдруг обнаружат — успеют изготовиться и… убраться подальше. Да-да, помимо всех прочих удобств, там был узкий подземный ход — нора, ведущая под дом. Второй выход был в небольшом подполе кухни и тоже тщательно замаскирован. Окна кухни выходят в огороженный сад, расположенный на заднем дворе. Проще говоря, палисадник. Прыг через окно — и ты на параллельной улице.
— Здорово, — одобрил я. — Окопались на пять баллов. Запасное оружие есть?
Запасного нет, но пистолетами и гранатами могут поделиться. Если нужны автоматы, надо заранее предупредить Арсена, чтобы сделал заказ «снабженцам».
— Нет, пока ничего не надо, просто спросил — мало ли что, вдруг понадобится…
— Ясно. Это из-за вас весь город на ушах стоит?
— Не знаю. Может, и из-за нас.
— А что сделали, если не секрет?
— Да ничего такого особенного… А что, ничего не слышно? Радио, телевизор — ничего не говорили?
— Сказали, что был дерзкий налёт на банк. Преступники вооружены и очень опасны. В городе введён план «Перехват». Обо всех подозрительных немедленно сообщать в органы.
— И всё?
— Да. Что, неправильно говорят?
Надо же, тихушники! Не хотят раньше времени панику сеять? Придётся немного форсировать события, мне сейчас как раз нужен шум и надрывные вопли в прессе по теме дня.
— Понятно… Ну, ничего такого мы не делали. Не хватало ещё банками заниматься… Так, завалили кое-кого. А по радио врут всё.
— Врут?
— Врут, врут. Как обычно. Давай обсудим, чем мы займёмся в ближайшие сутки…
— А я откуда знал?
— Да погоди ты! Это только половина стиха.
— А, понятно. Дальше что?
— Дальше — вот:
Поручик, это, по всей видимости, я. Звание поручика примерно эквивалентно нашему старшему лейтенанту. А поскольку другого старлея рядом с Васей нет, значит, точно — я.
Это приятно. Приятно не то, что в такой уродливый стих попал, а что поручиком обозвали. Знаете, этакие великосветские ностальгические флюиды…
— Ну как?
— Возражаю.
— Насчёт?
— Насчёт того, что никто не ходит.
— Не понял… А что, кто-то ходит?
— Да не в этом дело. Вопрос не в том, что ходят или нет, а
— А, типа — «с…ать». Типа, не литературно?
— Нет, насчёт «литературно — не литературно» тут даже вопрос не стоит. Если отсюда убрать всю ненормативную лексику, от стиха вообще мало что останется.
— Ну ты сказанул… А че тогда тебе не нравится?
— Понимаешь, есть вещи, о которых просто не пишут. По умолчанию. В силу негласных законов корпоративной творческой этики. Не принято писать о таком, и всё тут.
— Почему не принято?
— Да, это я зря затеялся… Короче, вернёмся в санаторий, поговоришь об этом с Костей.
— Не, а че — с Костей? Делать всё равно нечего, ты у нас вундеркинд… Давай, е, критикуй, блин! Только конструктивно, е, без всяких там надуманных коллизий, притянутых за уши к контексту!
Да уж! Растёт наш Васятка, мужает в интеллектуальной компании. За последний год столько умных слов выучил — просто уму непостижимо.
— Пушкина знаешь?
— В смысле, поэта? Типа, «я помню чудное мгновенье»?
— Типа, да.
— Ну естественно! Ты за кого меня считаешь?
— Вот представь себе, если бы Пушкин вместо «я помню чудное мгновенье» писал что-нибудь типа, эмм… ну, хотя бы так:
— Оп-па! — Вася аж рот разинул. — Это откуда?
— Да ниоткуда! Это такая же гадость, как и та строчка из твоего стишка.
— Так ты это сам придумал?!
— Да какая разница?
— Значит, ты тоже можешь?! Просто скрываешь?
