…Когда его наконец вытащили из темницы и, набросив на плечи какую-то хламиду (наверное, чтобы скрыть от любопытных глаз кандалы и цепи), повели к одному из путей, Крыс был спокоен и почти безразличен к происходящему. Вид у него был такой, словно мучителям наконец удалось усмирить и сломать его. Он безропотно позволил усадить себя на дрезину и закрепить одну из цепей на раме сиденья. Из разговоров Мазюкова с охранниками стало понятно, что эти меры предосторожности принимались не столько из-за гипотетической опасности мутанта, сколько для того, чтоб он, не дай бог, не сбежал и не лишил своего хозяина солидного навара.
Но все безразличие и покорность в один миг слетели со скавена, когда под своды станции, разом перекрыв стоящий на ней неумолчный шум, внезапно взвился громкий и отчаянный, на грани срыва только недавно пережившего ломку голоса, крик:
– КРЫ-Ы-Ы-ЫС!!!..
…Костя вылетел на платформу и, бесцеремонно расталкивая зазевавшихся прохожих, кинулся к путевой канаве так называемого внутреннего кольца.
…Если Марка повезут в Полис, то только безопасным путем – в обход, через Киевскую. Потому что напрямик – не вариант: там, на пути – Площадь Революции, станция «красных», с которыми у Ганзы до сих пор терки… Господи, только бы успеть… Только бы его не увезли раньше времени…
…Обогнуть какой-то прилавок, перемахнуть через составленные штабелем пустые ящики… Да расступитесь же, черт бы вас всех побрал!!! Дайте дорогу!!!..
К нужной путевой канаве Квазимодо выскочил, когда дрезина со знакомой фигурой на борту уже въезжала в темную пасть туннеля, ведущего к Таганской.
– КРЫ-Ы-ЫС!!!
– КОСТЯ!!!
Подхватившийся с места Марк (цепь тут же натянулась и отбросила его назад, маскирующая оковы накидка свалилась) оглянулся и увидел, как из череды беломраморных арок выскочила знакомая тонкая фигурка и, лавируя между всевозможными препятствиями, кинулась по платформе вслед за увозящей его дрезиной.
– А ну, сядь на место, крысеныш! – вцепился в него охранник.
Его скрутили и придавили к сиденью, чтоб не рыпался. И Марку оставалось только давиться злыми слезами и в безнадежном отчаянии смотреть, смотреть, как птицей слетает на пути гибкая худая тень, как вдруг вскрикивает, неловко надламывается и бессильно падает на рельсы, схватившись за подвернутую ногу.
И тогда, собрав все силы и стряхнув с себя руки конвоиров, О’Хмара снова вскочил и, повинуясь какому-то мгновенному наитию, закричал, глядя в сторону удаляющегося светлого пятна:
– КОСТЯ, Я ВЕРНУСЬ ЗА ТОБОЙ!!!
Дрезина, деловито тарахтя мотором, катила все дальше и дальше по Кольцу. И все ближе и ближе становилась конечная точка путешествия Марка. Возможно, даже и жизненного.
Думать об этом совсем не хотелось, но навязчивая мысль так и билась в висках в такт мерному колесному перестуку.
На мотовозе, кроме пленника, двух его охранников и машиниста с помощником, больше никого не было – Мазюков раскошелился на частный рейс вне графика. Недовольные пассажиры на Курской побухтели, побухтели, но возражать влиятельному ганзейскому дельцу никто не посмел. Проще и безопаснее было заткнуться и смиренно дожидаться следующего «автобуса».
Памятуя поговорку «тише едешь – больше командировочных получишь», Мазюков велел своим верным псам везти ценного мутанта в Полис самым длинным, но вместе с тем и самым безопасным путем. Сперва – «автобусом» по внутреннему кольцу до Киевской, затем им следовало на дрезине Арбатской Конфедерации добраться до Смоленской, а там уж до цели – рукой подать, всего один охраняемый переход. Рисковать Мазюков не хотел.
Позади осталась нарядная Таганская с ее устремленными ввысь, похожими на наконечники копий, лазурно-белыми барельефами. Растаяла светлым пятнышком в темноте геометрически-строгая, почти чопорная Павелецкая с ее массивными кубическими пилонами и четким ритмом прямых линий и углов. Еще один небольшой перегон – и будет Добрынинская, и будет смежная с ней Серпуховская с выходом на Серую ветку…
