– Ну, говорите, говорите! – подбодрил он Огастеса. – Вы, кажется, хотите о чем-то меня спросить?
– Чистое любопытство, сударь, – смущенно промямлил господин Карб, зная, что для его хозяина нет большего наслаждения, чем смутить зависящих от него людей каким-нибудь внезапным вопросом. – Уверяю вас, сударь, чистое любопытство… Если это, конечно, не секрет… во сколько обошлось вам это чудо?
Вопрос Огастеса Карба послужил поводом для нового приступа смеха у господина Падреле и притом такого сильного, что на него обратили внимание во всем огромном зале ресторана. Лицо у Падреле налилось кровью, он задыхался, кашлял, стонал, вытирал слезы, проступившие на его зеленовато-серых глазах, с трудом переводил дыхание и снова кашлял.
– Вы никогда не поверите, Огастес! Черт меня побери, если этому вообще кто-нибудь сможет поверить!.. Приготовьтесь разинуть рот!.. Это мне не стоило ни гроша.
– Ни гроша?! – страдальчески воскликнул Огастес, чувствуя, что ему не хватает воздуха. – Вы не должны так шутить со мной, господин Аврелий!
Береника удивленно глянула на продолжавшего хохотать Падреле и презрительно пожала плечами. Этого еще не хватало! Человек лжет, забывая, что она присутствует при разговоре.
– Я нисколько не шучу, милейший Огастес! – победоносно подтвердил Падреле. – Если не считать расходов на поездку и питание, то ровным счетом ничего. Нуль!
И он розовой, очень гладкой ладонью описал в воздухе круг для пущей убедительности.
– Понимаете, – начал он более спокойно, отдышавшись после последнего, приступа смеха, – понимаете, сначала мы сторговались с доктором на ста тысячах…
Будь Падреле не так увлечен рассказом, он заметил бы, что Беренику передернуло, когда он применил слово «сторговались» к тому, чего она была свидетельницей в тот, казавшийся сейчас таким далеким вечер.
– …Сорок девять тысяч я обещал внести наличными, а остальные выслать из Города Больших Жаб по возвращении. Все шло тихо, спокойно… Жил я в собачьей конуре, но не жаловался… А в самый последний день мы расплевались с доктором из-за какой-то чепухи. Доктору вдруг загорелось удариться в амбицию. Что-то я не так, как ему хотелось, без должного трепета, отозвался о его коллегах. Ваша воля, почтеннейший, ставьте себе своих богов на какие угодно пьедесталы! Но только, прошу покорнейше, сударь, не заставляйте Аврелия Падреле поклоняться вашим обшарпанным богам, у которых сплошь и рядом не хватает денег даже на кролика для опытов!..
Падреле бросил быстрый взгляд в сторону Береники. Он не считал нужным щадить среду, которую она покинула. Сейчас она принадлежит к его кругу, и ее прежняя среда должна была вызывать в ней в лучшем случае чувство жалостного презрения. Он рассчитывал найти у Береники одобрение своей красивой речи. Но Береника молчала, храня на лице непонятное безразличие.
– …Конечно, я решил немедленно уехать… Посылаю ему в конверте сорок восемь тысяч и снова письменно подтверждаю, что остальные вышлю ему уже из дому. И вот, представьте себе, Огастес, этот нищий провинциальный докторишка (поверьте мне, он не утопает в роскоши!) позволяет себе жест! Человек, у которого нет и гроша за душой, позволяет себе швырнуть мне мои деньги в лицо! Он возвращает мне через свою служанку конверт с деньгами! Он, видите ли, не собирается получать с меня денег! Ну что ж, почтеннейший, не хотите – не надо! Аврелий Падреле никому не позволит разыгрывать с собой ложно классические трагедии! И знаете, Огастес, эти деньги пришлись мне более чем кстати. Ведь я решил сохранить инкогнито до послезавтрашнего вечера. А других денег у меня не было. И занимать тоже не у кого было, раз я всерьез хотел сохранить инкогнито…
На Огастеса Карба было жалко смотреть. Он сидел, словно оглушенный громом, и не мог выжать из себя ни слова. Он понимал, что Падреле может воспринять его молчание как осуждение всей этой истории, но ничего не мог с собой поделать. Господин Карб так болезненно переживал вовсе не поступок Падреле, а поведение неизвестного доктора. Он презирал и смертельно, люто ненавидел этого идиота доктора, который с самого начала продешевил (такое чудо и за какие-то несчастные сто тысяч!), а потом и вовсе отказался от денег, которые в умелых руках, в руках Огастеса Карба, могли бы положить основание новой финансовой династии. Так бездарно использовать из ряда вон выходящую возможность!
