Но еще более ошеломляющее впечатление произвел хвастливый рассказ Аврелия Падреле на Беренику. Она уж успела разобраться в характере своего жениха и понимала, что он говорит сущую правду. У него не хватило бы фантазии, да и не к чему ему было сочинять эту историю, всю подлость которой он себе вряд ли мог представить. Значит, Стифен вернул, а Падреле преспокойно принял обратно деньги! И не только принял их обратно, но и скрыл от нее отказ Попфа. Впрочем, не низость Аврелия Падреле так волновала в данную минуту Беренику. Рушилось единственное слабенькое утешение, которым она старалась после бегства из дому успокоить свою совесть, – мысль, что у Стифена хоть деньги остались, что он на долгие месяцы избавлен от материальной нужды. Значит, Стив остался в Бакбуке в полном одиночестве и без средств, брошенный любимой женщиной, оскорбленный и ограбленный человеком, которого он избавил от тягчайшего из несчастий.
Люди, обладающие хорошим здоровьем, могут его по-настоящему оценить только тогда, когда они его хоть временно теряют. Нет человека, который, просыпаясь по утрам, думал бы с восхищением: «Ах, как хорошо, что у меня две ноги и обе в отличном состоянии, две исправно работающие руки, что у меня в порядке глаза, уши!»
Только сейчас, после трех дней пребывания в Городе Больших Жаб в обществе Аврелия Падреле, она почувствовала все величие и чистоту бескорыстного научного подвига полунищего провинциального врача Стифена Попфа, только сейчас она его полюбила так, как он заслуживал. Если то, что она передумала и перечувствовала за эти три дня, нуждалось в каком-то окончательном, решающем штрихе, то этот штрих внесла услышанная ею только что история.
Береника сидела выпрямившись, чуть побледневшая, но очень спокойная, и смотрела на Падреле с тем любопытством, с которым посетители зоопарка смотрят на резвящуюся за решеткой очень сильную, очень опасную и очень некрасивую человекообразную обезьяну.
Нельзя сказать, чтобы это ее состояние не было замечено Аврелием. Обладая тем особым чутьем, которым часто обладают неумные, но хитрые люди, он почувствовал, что все идет не так, как он предполагал. Он не понимал и не мог понять, что происходит в душе Береники, – для этого у него не хватало ни ума, ни душевной тонкости, – но он чувствовал, что происходит что-то неладное.
Падреле растерялся, засуетился, достал из бумажника ответную записку доктора Попфа, зачем-то дал ее прочесть Карбу. Потом из тех же непонятных для него самого побуждений протянул ее Беренике. Береника внимательно прочла записку и молча положила ее на скатерть.
– Ничего, – нерешительно промолвил Падреле, – ничего, потребуются денежки – и амбиция пойдет побоку… Напишет… Адрес ему известен… Как ваше мнение Огастес?
Огастес уже успел прийти в себя. Он сказал:
– Конечно, господин Аврелий. Я целиком с вами согласен.
Падреле взглянул на Беренику. Она сидела, как сидят в театре на надоевшем спектакле.
– Хотя, впрочем, – сказал Падреле, – зачем мучить беднягу? Напомните мне, Огастес, послезавтра, и мы переведем ему сто тысяч, не дожидаясь его письма. В конце концов, он не виноват в том, что горд не по средствам… Как вы полагаете, Огастес?
– Конечно, господин Аврелий, я с вами целиком согласен, – сказал Огастес Карб.
На этом закончился первый сюрприз Аврелия Падреле. Он встал вслед за своей дамой из-за стола и пошел к выходу. Огастес последовал за ними в некотором отдалении. В кармане у него лежала забытая его патроном записка доктора Попфа.
Огастеса Карба разыскивали по всему городу. Его требовал к себе глава фирмы. Надо ж было так случиться, что за последние шесть недель Примо Падреле вспомнил о существовании секретаря своего брата именно тогда, когда того не было на месте!
– Здравствуйте, друг мой! – ласково промолвил Примо Падреле, когда Огастес, набравшись духу, решился наконец войти в кабинет.
В спокойном состоянии господин Примо был холоден и сух. Ласковые нотки появлялись в его голосе только тогда, когда он был чем-то раздражен. Это знали все, кто соприкасался с ним. Знал, конечно, и Огастес Карб.
– Здравствуйте, сударь, – неуверенно промолвил Огастес. Он боялся старшего Падреле так же сильно, как презирал младшего.
– Я хотел узнать, получили ли хоть вы письмо от господина Аврелия? Меня он изволил совсем забыть.
– Нет, сударь, не получал, – ответил Огастес. – Но смею думать, что с ним все обстоит благополучно.
– Очень рад вашему оптимизму, друг мой; в вашем возрасте он так понятен. Господин Аврелий уехал уже больше месяца тому назад.
– С вашего позволения, сударь, вчера пошла седьмая неделя.
– Седьмая неделя – и ни одного письма! Преглупая манера – уезжать, не сказав, куда и на сколько!
