Она ворвалась в комнату, как свежий уличный ветер, и сходу, не задержавшись для приветствия, бухнула на стол пузатую бутылку с явно крепким содержимым. Роберт облизнул пересохшие губы. Скука откладывалась на неопределенный срок, но пока он, соглашаясь на правила игры, тащил из кухни две робких рюмки и беззащитные ломтики лимона, дурная мыслишка щекотала его под воротничком.
– Ева, – произнесла она низким голосом. – За знакомство.
Ева, безликая дева, прости, яблок нет, одни лимоны. Розовая вода, сирень, портулак. Никаких тебе альдегидов.
– Я вряд ли смогу вам помочь. Я не педагог.
– Зачем же вы так, Роберт Вильевич? Я ведь знаю, что вы преподавали в частной школе.
Раскопала. Наверное, это было несложно. В газетах, кажется, упоминали… Или нет?
– Да, но… – Знать бы еще, как много ей известно, чтобы не сболтнуть лишнего. – Все закончилось не очень хорошо. Я больше не работаю со студентами. Я больше вообще ни с кем не работаю.
– Угу, – сказала она и уставилась в стену – там висели три посмертных маски с перевязанными дерюгой глазами. – Это же они? Те самые?..
Он кивнул. Она подошла ближе и остановилась, любуясь.
– Патинирование – не бог весть какая сложная штука, – промямлил он, мучительно пытаясь измыслить причину, способную заставить ее убраться вон. – Вы легко найдете все, что нужно, на любом профессиональном сайте.
– Но только не ваш способ. Я пришла… – Пухлый палец с облупленным на кончике ногтя лаком указал на маски. – За этим. Я хочу знать, как вы это делаете.
– Но зачем?..
«Но-но-но?» – завторило ему трио мертвых голосов со стены. Впалые щеки масок ввалились еще сильней, губы прошлепали: «Самая бессмысленная из бессмыслиц – мыслить себя творцом жизни, будучи творцом мысли».
