— У меня сложилось впечатление, что он знает о событиях, как будто для него они свершились. Прости, хефе — но это мое впечатление. И еще одна странность — сеньор Мартинес совершенно не удивлялся местности, наоборот. Словно сравнивал то, что когда-то видел, с тем, что есть, что видел перед глазами. Будто человек, что вернулся обратно после долгого путешествия. Да-да, так и есть, именно так — взгляд становился странным — словно заново узнавал или припоминал однажды виденное. Возможно, его родители бежали в начале правления «Доктора» Франсии и много ему рассказывали, или он сам как-то видел, и память детства вернулась — возраст как раз подходит, он вам ровесник, хефе, не младше годами, хотя выглядит моложаво. И прекрасно говорит на гуарани, будто с молоком матери впитал слова. Хотя, возможно, кормилицы. Он ведь часто ругался, а у меня в команде механиком поляк со смешной фамилией — клянется, что сеньор капитан знает русский язык, да-да, именно так. И хорошо знает, в том он полностью уверен.
— А вот это уже интересно, — президент хмыкнул. — Я ведь тоже знаю на этом наречии два десятка слов, и бывал в России, в Крыму, видел Севастополь, и даже был там, после взятия крепости союзниками.
Диктатор покрутил головой, будто затекла шея. Припомнил события десятилетней давности, когда отправился наблюдателем на чужую для себя войну, направленный тогда отцом в европейские страны с дипломатической миссией. И видел все собственными глазами, и смерть тысяч людей нисколько его не потрясла, а только вызвала неуемное любопытство со жгучим интересом. Именно из этого путешествия он стал решительно настаивать на перевооружении парагвайской армии на нарезные ружья и штуцера, и сам закупил три тысячи винтовок «энфилд», вместе с приобретенным также корветом «Тикаури», который их и доставил на родину. И встретился тогда с «ирландкой», что стала матерью его семи детей и настоящей парагвайкой…
— А еще у него множество странных вещей, которые сеньор Мартинес старательно прячет. Это и «самопишущая» ручка, и особенные пахитосы, и его удивительная одежда — встань в кусты и никто тебя не заметит, настолько она сливается с листвой и травой.
— Думаю, что охотничья, такую видел у императорских егерей Наполеона — в ней подкрадываться к зверю легко.
— Только сеньор Мартинес говорил об «охоте» на вражеских солдат — он удивительно хорошо осведомлен о войне на суше. Думаю, знает о ней никак не меньше, чем о действиях на реках или море.
— Хм, а это еще интереснее. Аневито, немедленно отправляйся на «Хехую», возьми лошадей из Эскольты… Хотя не нужно, тут идти четверть часа, а насмешки моих всадников над моряками в седлах не нужны. Так что пешком пройдитесь и принесите все вещи, которые есть у сеньора Мартинеса. Не стоит откладывать встречу — сей офицер меня сильно заинтересовал. В предсказателей не верю, но тут с таким встретился.
Диктатор хмыкнул, взмахом руки отправил за дверь моряка, а сам раскурил сигару, подойдя к окну. В крепости для него построили одноэтажный дом — в отличие от отца он не был сибаритом, хотя любовниц менял как перчатки, привыкнув к такому времяпровождению в парижских салонах. Францию он полюбил, достаточно дружески сошелся с императором Наполеоном, который оказал ему покровительство. И перенял очень многие привычки и обычаи, кроме лени и стремления к роскоши. А потому убранство комнат было скромным, только необходимая мебель, при небольшом числе слуг. И только президентский дворец, который начали строить еще при отце, приказал обставлять согласно статусу, чтобы у иностранных послов не возникало мысли, что Парагвай нищая страна…
— Доброе утро, сеньор президент, — за спиной раздался суровый голос, но искусственно смягченный. Так говорят люди, привыкшие отдавать приказы, такие вещи любой служивший понимает сразу. Да потому что в нем прорезается уверенность того, кто имеет на это право. Лопес повернулся, положил сигару, внимательно посмотрел на вошедшего в комнату человека в парагвайском морском мундире, причем формально не имеющего на него право. Но это совершенно правильно и допустимо — не следует привлекать внимание скопившихся в крепости людей необычной одеждой.
— Рад вас видеть, сеньор Мартинес, Но думаю, вы можете называть меня дон Франциско, И я вас также, дон Алехандро. Надеюсь, наша страна произвела на вас впечатление, раз вы ее именуете своей.
Моряк диктатору понравился — жилистый, лицо изъедено водой, крепкий. Взгляд прямой и честный, вот только в глазах «плещется» что-то темное, как бывает у людей, которым приходилось убивать, к жестокостям привыкшим. Но он не побоялся остаться с ним наедине, отпуская взмахом ладони капитана «Хехуи» — разговор между ними будет тет-а-тет. А потому можно отбросить все условности и спросить прямо — и Лопес подошел вплотную, пристально глядя в глаза офицера.
— Вам ведь приходилось раньше бывать в Парагвае, дон Алехандро⁈
