И вот по таким селениям и отправляли на дальнейшее излечение солдат, взятых в плен. Впрочем, аргентинцев считали обманутыми Митре, так и было на самом деле. И уже поступала информация, что посмотрев на парагвайские порядки, и прикинув, что в стране нет привычных латифундий, многие не просто задумались, а стали посматривать на мачете. И не только солдаты, даже до младших офицеров, призванных на войну, стало доходить, что политики Буэнос-Айреса их цинично использовали, и «развели как последних лохов», как любили приговаривать русские друзья насчет собственных олигархов. Вот таким идея «раскулачивания» зашла на «ура» — многие начали роптать и требовать похода на Буэнос-Айрес, а заодно пустить под «нож», или с учетом местных реалий, мачете поголовно всех латифундистов и банкиров, что поддержали Митре в развязывании войны с Парагваем. И такое воинство стали сколачивать в провинции Энтре-Риос — генерал Уркис решил снова побороться с Буэнос-Айресом, и набрал в
К пленным уругвайцам отнеслись строго — в большинстве своем в четырех батальонах их «армии» набраны исключительно сторонники партии Колорадо, «алые», убежденные сторонники войны на стороне Бразилии. Хотя принудительно набранные «бланкос» тоже нашлись, в коннице, и много, где-то каждый пятый. Ведь в полках началось дезертирство еще до начала войны, а именно фермеры пострадали больше всего от бразильской оккупации — тем конкуренты были ни к чему.
Но больше всего удивили бразильцы — сами негры, узнав о дарованной парагвайцами свободе, были потрясены до глубины души, особенно когда узнали, что сам Лопес желает полного запрета рабства в Бразильской империи. К тому же на его сторону перешло много республиканцев, каковых в империи хватало с избытком, и «давили» их со всем ожесточением роялистов к революционерам. К тому же всем было разъяснено, что войну начал именно император и поддерживающая его придворная аристократия, и захват Уругвая тому подтверждение. И здесь Лопес сделал гениальный ход, выведя войска из штата Мату-Гросу передал там всю власть республиканцам, созданному из эмигрантов «правительству в изгнании», и объявил, что ни дюйма бразильской территории по итогам войны Парагвай не получит, так как этого совершенно не желает, и в том клянется. С этого момента симпатии пленных солдат и младших офицеров однозначно стали «парагвайскими» — «природный социализм» взял свое.
Теперь этот штат станет для империи полностью «проблемным», и его придется не «освобождать», а скорее «завоевывать», потому что в самом скором времени там будет объявлена республика. А ведь это самый настоящий мятеж, или революция, тут как посмотреть…
— Алехандро, вот твой мате. А что мне сегодня писать вечером и ночью? Ты будешь мне диктовать, или я с экрана стану переписывать?
В комнату вошла старшая дочь Лопеса, поставила на столик мате и внимательно на него посмотрела, чуть облизав кончиком языка алые припухлые губы. В простом, но нарядном домашнем платье, выгодно показывающем прелесть фигурки и смуглой кожи, девушка показалась ему необычайно красивой — за лето расцвела еще больше, стала женственной, мягкой и теплой, в глазах нежность и забота. Именно в таком возрасте парагвайки выходят замуж, под жарким южным небом счет времени для них совсем другой. Его к ней тянуло неимоверно, но Алехандро себя сдерживал как только мог. Аделина и так ему во всем помогала, деятельней помощника и найти было нельзя — он мог спать, а она всю ночь усердно переписывала текст со светящегося экрана. Но он взрослый мужчина, ему постоянно требуется женщина, а тут наступил самый настоящий «пост» — убирались и стелили постель пожилые матроны, юные и податливые служанки исчезли, и как он понял по недомолвкам, по приказу самого Лопеса. Зато Аделина прямо засветилась от счастья, узнала, что ему никто не «греет» постель — раньше она смотрела на женщин с нескрываемой ревностью, дай мачете — зарежет. Да и Линч вела себя предельно странно — вопреки царившим нравам постоянно оставляла девушки с ним наедине, что недопустимо. Но тут вроде как работа на благо страны и стремление все сохранить в тайне.
