Сын созванивался с матерью примерно раз в месяц и знал, что дела у неё идут неплохо. Ветер перемен свистал над страной, и Елена Знаева, как и некоторые другие, пока немногочисленные, граждане бывшей империи, сумела услышать в этом разбойничьем свисте правильную мелодию. Институтская типография была приватизирована, превращена в акционерное общество закрытого типа и выпускала теперь не научные труды и даже не стихи запретных поэтов, а самоучители вязания на спицах и брошюры типа «Сто один вопрос для желающих выехать на жительство в Израиль». Товар уходил влёт, офсетные машины не останавливались ни днём, ни ночью. Мать – ныне генеральный директор – даже предлагала сыну войти в долю, но сын ответил снисходительным отказом; его мелодия звучала много громче, настойчиво рекомендуя не связываться ни с производством, ни с торговлей, а посвятить все силы финансовому рынку, капиталу в чистом виде.
В ночь после похорон Знаев купил в магазине «Стокманн» литровую бутыль дорогого виски и выпил её всю, но почти не опьянел. Где-то под затылком заныло, заскрипело нечто складное, немного однообразное, на два аккорда, и он вытащил из-под кровати пыльный кофр, достал гитару. Слух, не упражняемый ежедневной практикой, давно подводил бывшего музыканта, и он не смог точно настроить инструмент. Или, может быть, короб рассохся, или гриф повело. Но это его не смутило – ведь настоящие блюзы играются именно на расстроенных гитарах. Блюз сам по себе и есть – лёгкая расстроенность, гармонизированная неправильность.
Он просидел всю ночь, пока не изобрёл начало, середину и конец, и не записал весь текст на пустой странице, вырванной из справочника «Коммерческие банки Москвы». Зачем записал – не понимал, но точно чувствовал, что песен больше не будет, под затылком не зазвенит.
Виталик вошёл; пожали руки, а затем и обнялись, и старший Знаев с удовольствием хлопнул ладонью по твёрдой спине младшего Знаева, а младший в ответ сжал отца преувеличенно крепко.
Огромный голенастый лось, мускулистый ребёнок. То ли сгрёб в охапку, как мужчина мужчину, то ли прильнул, как сосунок.
«Нет, – подумал в этот момент отец и потёрся скулой о плечо громадного мальчишки, – я любил его мать, я не был сухарём. Меня к ней тянуло с первой встречи. Она была хороша, она была мечтой для такого, как я. Нет, мы родили сына в любви. Не в результате трезвого сговора, а потому что звёзды сошлись. Нет, я любил её, и люблю нашего с ней сына».
Сын изучил побитую отцовскую морду, не сумел сдержать быстрой улыбки, попытался её спрятать, отвернув лицо, – и снова не сумел.
– Кто тебя так? – спросил тихо.
– Неважно, – поспешно ответил старший Знаев. – Небольшой конфликт. На почве денег и любви к Родине. Ты всё принёс?
Двухметровое дитя поставило на стол пакет; помимо форм для льда и набора заживляющих мазей вытащило бутыль дорогого виски.
– Откуда? – изумлённый, спросил отец, незамедлительно откупоривая и отхлёбывая из горла.
– У меня есть друзья, – гордо ответил младший Знаев. – Я его знаю?
– Кого?
– Того, кто тебя побил.
– А если бы знал – то что?
– Поломал бы, – серьёзно сказал сын.
Старший Знаев шмыгнул разбитым носом.
