Умному современному человеку в его шестнадцать лет открываются такие горизонты, какие и не снились его сорокапятилетним предкам.
Родители стали его раздражать, вместе с их единственной комнатой, вместе с вечным невнятным телевизором; они были ужасно наивны, они ежедневно с утра до ночи тяжело работали ради маленьких денег, ничего не зная про настоящую реальность, в которой «Pink Floyd» получили за свой альбом «Стена» несколько миллионов.
Так или иначе, всё кончилось. Сын вырос и поселился отдельно.
Мать только однажды спросила, откуда деньги. Сын коротко ответил, что играет в ресторане. Ответ удовлетворил.
А отец ничего не спросил. Он давно уже никому не задавал вопросов: делал вид, что всё сам понимает, хотя не понимал ничего.
Никто ничего не понимал. Страна разваливалась.
Так, одновременно со страной, развалилась и семья.
Отец стал круто закладывать; мать терпела два года, затем ушла, у неё имелся альтернативный вариант – весьма положительный мужчина, одинокий врач-гомеопат.
Знаев-младший подозревал, что у матери и раньше были любовники.
Развод родителей он пережил легко. И, может быть, даже немного порадовался: вот, предки развелись – значит, ещё ищут себе новой и лучшей доли; значит, ещё не старики.
Он ни разу не видел, чтоб они обнялись или поцеловались. Но не видел и ссор.
Возможно, они не подходили друг другу. Возможно, не любили друг друга. Жили вместе ради ребёнка, или потому что некуда было деваться. Сын не задумывался об этом никогда. Он знал, что любит обоих, и точно знал, что оба любят его, каждый по-своему, и эта любовь – громадна и надёжна.
Он знал, что в поцарапанной деревянной хлебнице всегда, при любых обстоятельствах, в любое время дня и ночи есть кусок свежего белого хлеба, а в холодильнике – большая кастрюля с компотом, в котором самое вкусное – погрузившийся на дно изюм; если набрать его в половник, и наполнить кружку, и выпить двумя глотками, запрокинув голову, – мягкие ядрышки сами, как живые, катятся на язык, наполняя рот сладостью.
Он знал, что в шкафу на верхней полке всегда лежит уложенное в геометрически правильную стопку его чистое и отглаженное бельё.
На верхней полке – потому что сын давно самый высокий в семье.
Мать тщательно утюжила даже носки.
Елена Знаева управляла своим однокомнатным королевством железной рукой. Всегда, при любых обстоятельствах двое мужчин её семьи были сыты и прилично одеты. Ради экономии мать даже стригла их самолично, дважды в месяц, ловко управляясь и с машинкой, и с диковинной конструкцией под названием «филировочные ножницы». Впрочем, приведение в порядок шевелюр отца и сына не требовало особого мастерства: пегие, ржаные с серым, твёрдые, как стерня, волосы у обоих стояли дыбом, и сын, вслед за отцом, с ранней юности заимел привычку расчёсываться пятернёй.
Мать добывала хлеб в институте с длинным непроизносимым названием, включающим слова «статистика», «прикладная математика» и «государственное планирование»; в недрах учреждения пряталась миниатюрная типография, печатавшая диссертации и методические пособия в примитивных бесцветных обложках. Проникнув в просторный, ярко освещённый полуподвал, пропитанный возбуждающими нездешними запахами, маленький сын заставал мать уверенно царствующей среди безразмерных столов, заваленных рукописями, утробно гудящих копировальных агрегатов и машин офсетной печати. После кратчайшего разговора (обычно речь шла о потерянных ключах от дома или о срочной выдаче тридцати копеек для похода в кино) ребёнок незамедлительно изгонялся, ибо посторонним вход в заведение был запрещён. Вся множительная техника стояла на особом учёте в Комитете государственной безопасности.
