Между тем Елена Знаева не слишком переживала за государственную безопасность и однажды преподнесла мужу на день рождения сборник стихов Высоцкого «Нерв», на скверной серой бумаге, зато в превосходном твёрдом переплёте с ликом поэта на лицевой стороне обложки. Позже сын видел в её руках другие хиты советского самиздата: поэму «Лука Мудищев», и повесть «Николай Николаевич» Юза Алешковского, и «Москва – Петушки» Ерофеева, и «Розу мира» Даниила Андреева, разъятую, ввиду огромного объёма, на четыре плоских томика, и даже самоучитель каратэ стиля «Шотокан» со множеством иллюстраций, не слишком чётких, но внушающих трепет. Все эти криминальные манускрипты строго запрещалось выносить из дома и показывать друзьям, но сын, конечно, пренебрегал приказом, и однажды в школе один десятиклассник с ходу предложил младшему Знаеву за учебник хатха-йоги огромную сумму в 50 рублей. Знаев мгновенно отказался. Он понимал, что мать могла бы озолотиться на продаже тайных текстов, но избегала этого, точно так же, как отец избегал обменивать на деньги свои самопаяные магнитофоны и усилители; это было неправильно, не по-советски, «западло». И лукавые мудищи, и электронные машинки изготавливались в единичных экземплярах – для себя, для друзей, для подарка начальству или для обмена: ты мне «Тайную доктрину» – я тебе путёвку в санаторий «Плёс». Превращать эту рудиментарную систему натурального обмена в бизнес, в «товар – деньги – товар» никто не решался. И гораздо чаще мать, вернувшись с работы, доставала из своей полотняной хипповской сумы не запретную поэму, а сжатый скрепками машинописный талмуд под названием «Некоторые вопросы стандартизации ввода данных в автоматические системы управления на предприятиях тяжёлого машиностроения» – и затем, накормив своих мужчин картофельным пюре с луком и кислой капустой, до позднего вечера сидела на кухне, исправляла опечатки, изредка отвлекаясь на экран телевизора, где пани Зося кокетничала с паном Вотрубой в очередной серии бесконечного шоу «Кабачок “13 стульев”».
Изготавливать и продавать вещи, предметы, технику – запрещалось. Зато можно было брать работу на дом, трудиться сверхурочно, прихватывать выходные, перевыполнять план. За это добавляли жалованье, платили премии, продвигали по службе.
И, как потом спустя годы думал Знаев-младший, на проявление чувств родителям просто не хватало сил.
Развод их получился бескровным, интеллигентным.
Отец продолжал паять микросхемы на своём секретном заводе до последнего дня.
Чтобы не тряслись руки, выпивал первый стакан в восемь утра.
Все знали, что ему конец, но молчали.
Начальник лаборатории сам уходил в запой каждые три месяца.
Почти все мужчины круто бухали тогда, работая с утра до вечера и получая жалованье, которого едва хватало на пять дней.
Знаев-младший, уже обратившийся в успешного коммерсанта, ничего не мог поделать. Уговоры не помогали. Денег из рук сына отец ни разу в жизни не взял.
В последний год он почти ничего не ел, только пил. На работу его пускали из уважения к старым заслугам, но к полудню, когда утренний стакан уже рассасывался в его маленьком худом теле, он спешил уйти домой, и ему никто не препятствовал. С полудня до вечера он валялся на продавленной кровати и читал старые газеты, подливая себе самогона из пластиковой бутыли.
В конце концов однажды зимой он умер от воспаления лёгких.
Когда сын приехал в пустую квартиру, в ней не было ничего, кроме прожжённого сигаретами дивана.
Холодильник был отключён, газовая плита тоже.
Уцелел ещё верстак вдоль длинной стены. Когда-то на нём тесно стояли, прохладно отсвечивая никелированными углами, огромные катушечные магнитофоны и виниловые проигрыватели; теперь под слоем лохматой пыли валялись только обрезки проводов и старые справочники по электротехнике.
Запах жилья, в котором много месяцев не готовили еду и не кипятили воду, показался Знаеву-младшему отвратительным. Возможно, так пахло дыхание Бога. Не сына, прибитого к деревяшке, а его отца, создавшего всё сущее.
Умерший человек слишком долго пытался усовершенствовать и доработать созданный Богом мир – а Бог в ответ доработал его самого. Усовершенствовал до конца.
Разумеется, Знаев-младший гордо оплатил похороны из собственного кармана, и потратился даже на лакированный гроб.
Мать на похоронах выглядела моложавой и неуместно красивой. Могло показаться, что между элегантной женщиной в узком чёрном платье и лежащей в гробу остроносой жёлто-серой мумией нет абсолютно ничего общего.
Она не поцеловала усопшего ни в губы, ни в лоб, только погладила пальцами по впалой пергаментной щеке. Но сын, наблюдавший внимательно, вдруг увидел в целомудренном касании ту самую нежность, которую искал в детстве, – мать дотронулась до мёртвого, как до живого, не попрощалась – приласкала.
