Даже самые лучшие, сакральные священные тексты не в силах передать запах. Слова и картинки не передают запаха.
Чтобы почуять Бога, надо прийти в церковь.
Человек в золотом облачении снова загудел проволочным басом нечто убедительное, грозное, и люди вокруг Знаева снова опустились на колени.
Он подчинился общему движению.
Ему нравился аромат технической канифоли.
Серёжа, мальчик из Советского Союза, помнил, как легко мнётся в руках отца сизая оловянная проволока, помнил полупрозрачные, жирного жёлто-коричневого цвета кристаллы канифоли, схожие с янтарём, помнил, как горячее жало паяльника касается этих кристаллов, они звонко шипят и плавятся, и если смотреть совсем пристально, можно увидеть вспышку ярко-фиолетового огня на конце раскалённого острия; щекочет ноздри сладкий аромат, и волшебно вкручивается в воздух тугая струйка дыма; потом стеклянная, изощрённой формы лампа с чрезвычайной хирургической осторожностью вставляется в своё гнездо, при этом отец сужает глаза в щёлочки и не делает ни единого лишнего движения.
Наконец, выключает паяльник и осторожно откладывает на подставку – остывать.
Магнитофон начинал играть. Телевизор начинал работать.
Запах паяльной канифоли для маленького Серёжи означал наведение порядка, восстановленную связь с внешним миром, новости, музыку, включённость в общую жизнь цивилизации.
Сейчас он вдыхал ладан – и понял, что ожидает того же.
– Господу помолимся!!
Тёплый воздух сотен горящих свечей колеблет реальность. К этому составному теплу размноженного огня добавляется мощный ток человеческого дыхания. Общий выдох восходит вертикально, высоко в подкупольное пространство.
Знаев встаёт на колени, кладёт руки на прохладный пол и опускает голову. Прикладывается лбом.
Сотня мужчин и женщин вокруг него, рядом с ним, прижатые друг к другу, делают то же самое.
Он никогда не видел этого Бога.
Но, конечно, всегда верил в его сына, в Иисуса Христа.
Тот был – никакая не умная абстракция, не Бог с большой буквы, а настоящий живой человек, из плоти и крови.
В людей верить проще, чем в идеи.
Да, несомненно, был такой парень, прибитый гвоздями за проповеди, за разговоры. Он существовал обьективно, тут не о чем спорить.
Конечно, лучший его образ создал Иэн Гиллан в рок-опере «Иисус-Христос Супер Стар».
Это не обсуждается.
В конце концов, мы знаем, что не только блюз, но хард-рок прямо вырос из церковных композиций Баха и Генделя, из органной храмовой музыки.
То есть, старые рокеры, опытные зубры гитары – люди, в целом, религиозные.
– Господу помолимся!
Предположим, что Небесный Отец много возился со своими детьми, посылал сигналы и инструкции, являлся во плоти, и множество пророков сообщили нам его волю.
Предположим, что это правда – но так было давно, в древние вонючие эпохи, во времена дикарей.
А мы – современные люди, мы с нашими тёмными ветхозаветными предками имеем мало общего. Мы продвинулись, мы другие. Мы много знаем, мы вооружены наукой. И мы в Боге справедливо сомневаемся.
Человеческого горя и страдания слишком много.
Бог, Отец, Создатель, Прародитель – кто бы он ни был – явно оставил своих детей.
Иисус был беспредельно крутой парень. Но даже его усилий оказалось недостаточно. Он не убедил Отца, что мы, люди – можем выжить.
Человек разумный – как модель для сборки – получился бракованным, неудачным, несовершенным. Эта форма жизни оказалась слишком жестока, кошмарна.
Бог-отец произвёл бракованный продукт. Иисус, его сын, не убедил отца. Не отстоял род человеческий.
Бог оставил наш мир, нас, своих детей; мы не получились, не уродились.
Поэтому современный человек Бога уважает, но ему не молится.
Чтобы идти специально в церковь, и там в тесноте стоять, и ложиться на пол, перед цветной картинкой, – такого современный человек не практикует.
Так думал Знаев, пока не попал в это душное полутёмное место, где сквозь подступающее головокружение до него доносился тяжёлый голос попа.
Поклониться Богу, ударить лбом о землю оказалось нетрудно. Никакого трагического усилия, просто кланяешься, и всё.
Ты кланяешься снова и снова. Ты не единожды признаёшь его власть и силу, ты повторяешь это, и снова повторяешь, и опять, и опять.
Ты представляешь, как в этот же самый момент миллиарды людей по всему миру, от Австралии до Исландии, собравшись в таких же, или почти таких же храмах, костелах, кирхах и часовнях, кладут такие же, или почти такие поклоны, – и тебя пронизывает дрожь смирения. Ты пытаешься вообразить общую силу этого молитвенного усилия, и не можешь – она слишком велика.
Конечно, никакой бес перед ней не устоит.
Конечно, теперь ты под защитой.
Ничего мне не нужно, Господи.
Особенно не нужно твоего прощения.
Нас таких у тебя – примерно пятнадцать миллиардов, если считать всех рождённых и почивших со времён палеолита.
Признание не гарантирует покаяния.
Покаяние не гарантирует прощения.
В конце концов, меня воспитали атеистом.
Господи, прости меня, но я ничего про тебя не знал, совсем.
Меня учили верить в диалектический материализм и научно-технический прогресс. В яблони на Марсе.
