Надо стребовать обратно, сказал я.
И хозяин магазина кивнул.
Адрес был известен. Поздним вечером того же дня я взял газовый пистолет, посадил на заднее сиденье угрюмого, но решительно настроенного владельца магазина, и мы поехали.
Дело было не в водке, пусть и в количестве тридцати ящиков, – а в самом факте унижения.
Я же вырос на сериале «Д-Артаньян и три мушкетёра», я наизусть помню песенку про то, как «призвать к ответу наглеца».
Вот я в тот вечер ехал призвать к ответу наглеца.
Я всё сделал сам.
Надавил кнопку, спросил Алексея, так его звали, а на вопрос «кто?» ответил «его близкие», и толкнул входную дверь, обтянутую древним дерматином, а когда он открыл – достал револьвер.
Господи, он действительно выглядел как никто, неряшливый мужичонка в домашних портках, отвисших на заду и коленях, над полной верхней губой торчали усики – он был похож на тюленя: такой же валкий, с такими же коротковатыми и слабыми верхними конечностями. Господи, я знаю, это большой грех – презирать тех, кто слабей тебя, кто не столь крепок и ловок; но презрение переполняло меня в те минуты.
Хозяин магазина переминался сбоку, но не трусил и сильно мне помог.
В квартире, может быть, находился кто-то ещё, я не знал, я пришёл не для того, чтобы совершать кровавые непотребства. Я хотел призвать к ответу, и правота была за мной. Тридцать ящиков водки принадлежали мне.
Конечно, он сильно испугался, но я – как мне теперь понятно – не обратил внимания; чужой страх мне не нравился, я им не питался, не наслаждался доминированием, я здоровый человек; если бы он оказал сопротивление, грубил бы, отказался открыть, стал бы кричать, звать на помощь, или с топором бы на нас прыгнул, – я бы его понял, и мне, наверное, было бы даже легче; но «тюлень» впустил нас, проводил в кухню на слабых ногах, и мы сели, втроём, на скрипящие табуреты.
И я взял человека за волосы и сунул ствол револьвера в его рот. И спросил: «Где моя водка?».
Я помню, Господи, никогда не забуду: от ужаса его глаза сделались абсолютно прозрачными, я смотрел сквозь них, я видел пульсацию капилляров на его сером веществе.
Очевидно было, что он готов к смерти. Он ведь не знал, что револьвер – газовый. Снаружи – ничем не отличался от боевого.
Я видел, Господи, как живой человек в один миг засобирался умирать, побелел, посерел и стал излучать ужас перед близкой встречей с загробным миром.
И он ещё сложил ладони меж коленей, и колени сдвинул; сам себя зажал.
Я повторил вопрос.
Ответить он не мог, крупно трясся, с металлом меж зубов, но я подумал, что так будет лучше. Когда ответ созреет, он выскочит со слюной.
И, конечно, я не собирался стрелять, Господи, даже курок не взвёл, хотя если бы выстрелил – может, не убил бы, но серьёзно искалечил.
Я не хотел причинять ни смерти, ни вообще вреда, – не в том мой грех, Господи, что я ствол своему собрату в рот засунул, а в том, что я его собратом в тот миг не считал.
Я его презирал, я относился к нему как к амёбе. Он не должен был так поступать: грабить меня среди бела дня.
Сегодня ты мою водку забрал, – сказал я ему, – а завтра – захочешь мои штаны? Или мою жену?
Он что-то мычал, но я правой рукой держал его за затылок, а левой заталкивал револьвер глубже и глубже в его мокрый рот.
Судя по его рту, судя по его глазам, по его не слишком чистой кухне, по его не слишком прямым усикам – он был не тот человек, который мог невозбранно вредить окружающим.
Господи, ты знаешь всё. Сам скажи – я мог бы выстрелить?
Я думаю – нет. Но ты знаешь больше меня.
Мыча и сотрясаясь, «тюлень» признался, что все тридцать ящиков пребывают неподалёку, в гараже; в сохранности.
Правила этой опасной и неприятной игры требовали, чтоб я как можно быстрее довёл дело до конца. То есть, мне следовало, не медля ни минуты, отправиться в гараж и вернуть товар. Но я желал полного торжества.
Сам всё привезёшь, сказал я. Завтра не позже девяти утра.
Вынул ствол из его рта и опустил.
Я не могу с утра, возразил он, вытирая слюну с трясущегося подбородка. Я к врачу иду. У меня давление. Внутричерепное.
Именно эта нелепая жалоба заставила меня потерять контроль.
Он был не просто жалкий дурак – но масштабный, феерический кретин. Он жаловался на здоровье тем, кого ограбил.
Сейчас тебе будет давление, сказал я ему. Внутричерепное.
И снова сунул дуло меж его зубов, и взвёл курок на этот раз.
Я знаю, Господи, при сильном приступе гнева разум становится ясным. В помрачении рассудка убивают только очень больные люди: психопаты, алкоголики и наркоманы. Я же был в свои двадцать два совершенно здоров. Я собирался выстрелить абсолютно осознанно.
Господи, ты знаешь всё. Сам скажи – я смог бы его убить?
Не за великую идею, не на поле боя – в облезлой квартире, в спальном районе Москвы, убить за тридцать ящиков водки, за несколько сотен долларов.
Если бы я его убил – больше никто и никогда не сделал бы попытки ограбить меня и вообще причинить ущерб. Слава душегуба катилась бы следом за мной. Человеческая общность очень чутко реагирует на подобную информацию.
Я надавил на крючок, но он был тугой, и едва поддался при первом усилии.
