– Я себя люблю, – ответил он. – Более того: я собой горжусь.
Она не приняла шутки, нахмурилась.
– У тебя всё время такой вид, словно ты считаешь себя последним говном.
– Нет, я не говно, – спокойно возразил он. – Почему – говно? Я – в порядке. Я нормальный. Просто у меня чёрная полоса.
– У всех сейчас так, – сказала Гера. – Ты не виноват.
– Нет. Если корабль утонул – капитан всегда виноват.
– Это был не твой корабль. Это был всего лишь магазин с канистрами и сапогами.
– Нет, – ответил Знаев с убеждением. – Люди, которые начали одновременно со мной, сейчас имеют сотни миллионов долларов. Это совсем другой уровень… Они завтракают в Майами, а ужинают – в Гонконге… Я должен был быть там, с ними… Всё было просчитано… Но я обсчитался…
«Звучит отвратительно, – подумал Знаев, – всё равно что “обоссался”».
– Не смог, – добавил он. – Устал. Надоело.
– Не смог, устал и надоело – это три совершенно разные причины.
– Господи, – прошептал Знаев, – ты такая умная. Я и не подозревал, что такие умные женщины вообще существуют.
– Привыкай, – ответила маленькая художница.
И они заснули.
В полдень он стоял на углу Садового и Большой Пироговской, ждал Жарова.
Друг велел одеться попроще: намечалось путешествие за город.
Куда именно, зачем – Знаев не спросил. В таких случаях меж мужчинами не принято обсуждать детали. За город – значит, за город.
Жаров появился с опозданием в четверть часа, на огромном «Триумфе»: его двухлитровый мотор ревел, сотрясая стёкла в зданиях, пугая кошек и птиц.
Протянул толстый конверт.
– Я продал твой мотоцикл.
– Спасибо, брат, – ответил Знаев, засовывая деньги в задний карман. – Куда едем?
– По твоим делам. Ты же, вроде, хотел на войну?
– Да, – сказал Знаев. – Хотел.
Жаров протянул шлем.
– Погнали.
Снова сообразив, что подробностей ему не раскроют, Знаев послушно сел в седло, и «Триумф» помчал обоих через город, полупустой почему-то. Воскресенье, сообразил бывший банкир, сегодня – воскресенье! Свято соблюдаемый день отдохновения. Вот почему музыканты и дизайнеры засиделись в квартире художницы Геры Ворошиловой до рассвета. Конечно, все они где-то работают, рисуют этикетки и сочиняют джинглы, – но в ночь на воскресенье обязательно отрываются. Это важно, да.
И только бывшие банкиры, чёртовы трудоголики, и прочие такие же безумцы-бизнесмены забывают про законный выходной день, дарованный каждому трудящемуся человеку.
Жаров водил мотоцикл мастерски, сверканием фар и рычанием движка принуждал мирных автолюбителей уступать дорогу, на свободных участках ускорялся так, что несчастного пассажира от перегрузок поражала секундная слепота.
Меньше чем через час, немного попетляв по пыльным ухабистым просёлкам близ города Чехова, они добрались.
Дачное местечко, обширное, раскиданное, выглядело, конечно, много скромнее, чем рублёво-успенские кущи; там всё было разгорожено монументальными заборами по квадратно-гнездовому методу, и многоэтажные особняки миллионеров возвышались над заборами одинаково массивно, и одинаково сверкали надраенные оконные стёкла, и одинаково обрезанные кроны голубых елей, сосен и дубов скрывали их блеск. Здесь, на юго-восток от Москвы, построился средний класс, и при первом же взгляде на дома и участки становилось понятно, что никакого единого среднего класса не существует, что он состоит из совершенно разных людей. Деревянные дома соседствовали с кирпичными, грубые двухэтажные особняки самых разных очертаний – с маленькими бунгало. Сложносочинённые нарядные шато из оцилиндрованных брёвен сменялись скромнейшими щитовыми домиками три на шесть метров. Заборы все были символические: штакетники, или стальная сетка, или вовсе – полное отсутствие. Одни участки были сплошь перекопаны под картофельные грядки, другие засажены смородиновыми кустами, третьи заставлены парниками, отливающими под солнцем, как рыбья чешуя; были участки, полностью замощённые камнем, с бассейнами, гамаками, детскими качелями и любовно обустроенными мангалами, и участки, где в просторных вольерах подпрыгивали от возбуждения огромные овчарки, и участки, окутанные берёзовым дымом растапливаемых банных печей, и участки, засыпанные кучами привозного песка, навоза и щебня; и участки, где мучительная эпопея благоустройства едва стартовала, крутились барабаны бетономешалок, тут и там маячили согнутые смуглые спины рабочих, и участки, благоустроенные до идеального состояния, с разноцветными дорожками, фонтанами, английскими газонами, баскетбольными щитами и увитыми плющом беседками, где сидели в плетёных креслах, в утренний час, главы семейств, в поношенных шортах, в окружении детей и домочадцев: дули свежий чай с самодельным вареньем, или хрустели редиской под пиво.
С одного участка до Знаева донеслась песня Наговицына «Человек в телогрейке», с другого – песня Григоряна «Безобразная Эльза», с третьего – песня Славы «Одиночество – сволочь».
Ворота были настежь; посреди двора гостей ждал огромный человек в штанах хаки и такой же майке, обтягивающей широченный торс, с лицом, как будто вырезанным из гранита.
– Марк! – крикнул Знаев, снимая шлем. – Марк!
