Знаев закрыл ладонями уши и приложился к окуляру трубы. Невредимый бес, в четырёхкратном увеличении, казался очень реальным. Он смотрел прямо перед собой, на майора спецназа, вышедшего на огневой рубеж, затем вдруг округлил глаза от страха и пропал из поля зрения. Там, где была его голова, стена взорвалась под градом пуль; все до единой легли в круг размером со сковороду.
– Марк, – спросил Знаев, – ты в Бога веришь?
– Пусть он в меня верит, – ответил майор спецназа и сунул пистолет в кобуру. – Кстати, запах пороха стимулирует аппетит.
– Полностью согласен, – воскликнул Жаров с энтузиазмом.
Егоров снял со стены измочаленную мишень, свернул в трубку, протянул Знаеву.
– Возьми. На память.
Вернулись в дом.
Знаев, действительно, ощутил голод; накидал себе в тарелку картошки с редиской, ломанул добрый кусок хлеба, стал жевать.
– Так что ты там про войну говорил? – осторожно спросил Егоров.
– Ничего не говорил, – ответил Знаев с полным ртом. – Но я бы поехал. Повоевал.
– Зачем?
– По многим причинам.
– Сколько тебе лет?
– Сорок восемь.
Майор вынул из кармана пятнистых своих штанов телефон, нажал кнопку и показал картинку.
Знаев едва взглянул и тут же отвернулся.
Фотография была цветная, очень чёткая.
– Донбасс, – сказал Егоров. – Девочке было четыре года. Убило миной.
– Зачем ты хранишь такие фотографии?
– Иногда помогает, – сухо ответил Егоров. – Как аргумент. Ты же не первый, кто на войну хочет.
– Ага, – сказал Знаев. – Нас, значит, много?
– Не много. Но бывают. Обычно просится молодёжь. Но и взрослые мужики тоже. А я на шести войнах работал. Таких картинок у меня достаточно. Хочешь ещё посмотреть?
– Нет, – мгновенно ответил Знаев.
– А воевать – хочешь.
– Да.
– Тебе туда не надо, – негромко сказал Егоров. – Воюй в Москве. Здесь твой фронт. А там ты никому не нужен. Поедешь воевать – погибнешь.
– Ты же не погиб, – возразил Знаев.
– Я офицер. Я обучен.
Знаев не нашёл, что возразить.
– Я тебя понимаю, – сказал майор. – Взрослый человек, гражданин своей страны. В армии был, службу понял. Сейчас тебе обидно. Всем обидно. Нам диктуют – мы утираемся. У американцев – шестьсот военных баз по всему миру. У России – десять. Кто кому грозит? Кто перед кем пистолетом машет? Американцы – смелые. Рубятся за свободу и демократию. А мы – империя зла, у нас нищета и диктатура. Они все в белом, а мы – говно. Потом начинаем выяснять. Кто первым в истории человечества применил ядерное оружие? Американцы. Была военная необходимость? Не было. Посоветовались с кем-нибудь? Ни с кем. Сколько японцев положили? Сто пятьдесят тысяч. Почти все – мирные жители. Сто пятьдесят тысяч заживо сгорели за несколько секунд. Никакой Освенцим так быстро не работает. По сравнению с этим Гитлер и Сталин – маленькие мальчики. И что, кого-нибудь судили? Международный трибунал, Гаага, вот это всё – было? Не было. Зачем побили столько мирного народа? С какой целью? Весь мир напугать. Продемонстрировать. Так поступают только палачи, натуральные бляди. Полная безнаказанность. Америка – чемпион мира по массовым убийствам и военным преступлениям, с большим отрывом. Они кого угодно в распыл пустят, за свою злоебучую демократию. Хороша демократия: у себя дома – кайфуем, в гостях – убиваем пачками. Кто мы для них? Дикари, недочеловеки…
– Они не все такие, – возразил Знаев. – Я в Америке три раза был. На обоих берегах. Плевать им на нас, они своей жизнью живут. Из ста американцев девяносто девять ничего про нас не знают.
– Так ещё хуже, – сурово сказал Марк. – Ничего не знают, но приходят и гадят.
Он придвинул к себе лавку, сел верхом, стал разбирать и чистить пистолет, аккуратно раскладывая перед собой детали.
– Ты, Сергей, если хочешь пользу принести – езжай волонтёром. Как гражданский человек. Поможешь, чем можешь. Гуманитарку купи, отвези. Поработай головой или может, руками даже… Там гражданские специалисты тоже нужны…
Слово «гражданский», уже второй раз прозвучавшее, задевало самолюбие Знаева; кадровый офицер произносил его подчёркнуто вежливо, даже деликатно, как будто врач говорил с неизлечимо больным. «Он воин, а я нет, – грустно подумал Знаев, – мы из разных каст, мы не поймём друг друга».
– Нет, – ответил он. – Я хочу биться. А работать можно и в Москве.
Егоров нахмурился.
– Тогда, – ответил он, – лучше останься в Москве и работай.
– Ладно, – сказал Знаев. – Понял. Спасибо, дружище.
– Учти, – сказал Егоров, показывая на Жарова. – Вот он, твой друг, сделает всё, чтоб ты никуда не ездил. Побереги остатки здоровья.
– Думаешь, у меня нет здоровья?
– Я так не сказал, – вежливо возразил майор. – Но если бы сейчас была всеобщая мобилизация – ты бы не прошёл медицинскую комиссию. В первую очередь – по возрасту. Война – дело молодых. Помнишь такую песню?
– Мне ещё пятидесяти нет, – возразил Знаев, неожиданно сильно задетый за живое. – Хочешь сказать, что я – не молодой?
– Нет, – ответил майор. – Ты не молодой.
