– Как и все мы, – примирительно сказал Жаров, придвигаясь и обнимая Знаева за шею. – Не обижайся, Серёга… Я же знаю, помню, ты – спортсмен, штангу тягал, подраться не дурак… Но башку под пули подставлять – это другое…
Хмельные дружеские объятия Знаеву не требовались в этот момент, он хотел отстраниться, но передумал: это выглядело бы как минимум несолидно.
Замечание насчёт возраста вдруг его расстроило. Конечно, каждое утро он видел себя в зеркале, сбривал с подбородка жёсткую серебряную щетину, разминал пальцами неприятные складки на физиономии; но внутренне, в мозгу, в мышцах и сухожилиях много лет ощущал себя тридцатилетним. Зубы его были все целые – унаследовал от отца, ни разу в жизни не посещавшего дантиста. Глаза не подводили: очки использовал только для чтения. Легко взбегал на пятый этаж, прыгая через ступеньку.
То есть был в форме, ничего себе.
Теперь смотрел на своих приятелей, нависающих, как скалы, и понимал – да, всё так. Повернулся круг жизни. Сам он мог думать о себе что угодно, прыгать хоть через десять ступенек, – но люди вокруг уже вывели его из одной категории и зачислили в другую.
Он уже не молодой, такова объективная реальность.
– Нихера, – сказал он, чувствуя возбуждение. – Не согласен. Это вы – старые кабаны. А я ещё пацан. Что хочу – то и ворочу.
– Ну, – хмуро возразил Егоров, – так тоже неправильно. В некоторых местах тебе так жить не дадут. Ты можешь поехать в Луганск или Донецк в любой день. В машину садись – и езжай. На месте вступишь в ополчение. Официально. Но там тоже – дисциплина, всё строго, будешь своевольничать – тебя не только выгонят, но и под суд отдадут. И срок дадут. Будешь вместо войны – в тюрьме сидеть…
– Ладно, ладно, – сказал Знаев, – не продолжай. Я уже понял, что я не боец.
– Ты боец, каких мало, – сказал Жаров. – Но тебе надо биться на своём месте.
– И я уже не молодой.
– Нет. Конечно, нет.
– Тогда, – с вызовом сказал Знаев, – дайте автомат! Пистолеты – не моя фишка. Дайте автомат, – пойдём, посмотрим, кто старый, а кто молодой.
– Автомата нет, – ответил Марк. – Только на службе.
– Вот же чёрт неугомонный, – с чувством произнёс Жаров, придвигая к Знаеву стакан. – На, выпей ещё.
– Не надо про чёрта, – попросил Знаев. – Не надо. А выпить – давай. – Он встал. – За вас, мужики. Спасибо, что вы есть. Я, честно говоря, не ожидал… Патронов расстрелял долларов на триста… Честное слово, я друзей всегда ценил, а теперь в пять раз больше ценить буду…
– Спасибо, – сказал Егоров.
– …Но учтите, – закончил Знаев, – я – пока не старый. Вообще ни разу не старый. Ни на долю процента. Из пистолетика я не мастак, это да… Автомат дадите – сами увидите.
Жаров кивнул.
– Ладно, – сказал он. – Раз ты такой упёртый – найдём мы тебе автомат. Подожди дня два.
Около полуночи Егоров довёл пьяного Знаева до железнодорожной станции, – три километра пешком по заросшей лопухами пыльной тропе, через клеверное поле, через скрипящий мостик над сырым прохладным оврагом, через березняк, наполненный органным комариным гудением – и сам поторговался с зевающим таксистом, и бережно обнял на прощание.
Когда отъезжали – Знаев едва не заплакал от благодарности к этому человеку: хорошему, спокойному, настоящему.
Но едва выкатились на шоссе и набрали ход – другие чувства заполнили душу. Привычное возбуждение и упрямая насмешка.
Курил одну за другой. Водитель был не против. Слушал, поддакивал, равнодушный тёмноликий человек, судя по манере речи – совсем простой, пахнущий жареным луком, серебряная цепочка на толстой шее, в магнитоле – радио «Ретро», на спидометре – всегда семьдесят.
А пассажир – порывисто жестикулировал и рассказывал, как подарил сыну первую электрогитару в 2005-м, и как искал для себя малиновые сапоги-казаки в комплект к малиновому пиджаку в 1992-м, и как чистил картофан в офицерской столовой в 1987-м, и как ходил на премьеру «Юноны и Авось» в 1980-м…
Захлёбываясь и хохоча, пассажир выкладывал истории одну за другой, – ему было важно вспомнить как можно больше ситуаций, когда он проявил себя сильным, быстрым, безрассудным и легкомысленным. То есть – не старым.
Никогда он не испытывал такого бешеного желания жить, как в тот день, когда ему сказали, что он уже не молод.
В девять утра он сидел в кабинете врача.
Доктор Марьяна – как почти все прочие люди утром понедельника – отнюдь не выглядела эталоном трудолюбия.
Существует убеждение, что утро в мегаполисе начинается с рассветом, что благодать ждёт каждого, кто в 7:00 уже сидит за рабочим столом. На самом деле житель большого города ненавидит ранние пробуждения.
Жалея доктора, пациент рассказал о своих приключениях как мог коротко. Передозировка лекарствами, отравление алкоголем, белая горячка, бред и галлюцинации. О попытке прыгнуть с балкона – умолчал, всё-таки перед ним сидела привлекательная женщина, ей невозможно было признаться, что сильный поджарый дядька Серёга Знаев на самом деле – полусумасшедший псих.
