— Да с чего ты взял-то, старик. — Я улыбнулся. — Ее не погублю. И тебя тоже. А там кого куда, в лекари или здесь оставить — решим. Татар одолеем, понятнее станет. А сейчас с этими поговорим и спать. Утром вечера мудренее будет.
Он вздохнул, замолчал.
— Ну что, предатели, заговорщики, граждане бандиты. Говорить будем. — Я уставился на того, что был в сознании, узнал его. Ходил со мной на хутор к ведьме. Бились вместе, а здесь так вот повернулось все. Продолжил сквозь зубы, зло и холодно. — Как же так вышло, что вчера мы вместе Маришку воевали? А сегодня вы против меня оружие подняли, а?
Подошел, взял за подбородок, в глаза уставился. Сдавил горло слегка.
— Говори! Тать!
— Так это. — Он дернулся, я отпустил, и боец сразу же глаза в пол отвел. Заговорил тихо, словно оправдывался. — Тебя же воеводой поставят, а мы что? Мы же царю Дмитрию служим, а ты нет. Ты же московит.
Опять эта песня. Московит, значит, зато, рязанец — за это. А если из Путивля приехал, то, что тогда?
— Московит и что? Нет на Руси сейчас царя, которому служить бы я стал. — Выдал холодно, буравил взглядом предателя. — Был Иван, славный человек, государь великий. Низкий поклон ему бы отвесил, коли жив был. Служил бы во всем. Был Федор, сын его. А дальше, что? Пресеклась линия. Остальных, кто выбрал, царей этих? Кто назначил, поставил кто? Раз род пресекся, то земля должна выбрать сама. Все мы. Правильного царя! Верного ей одной, родной! А как выбрали, служить ему верой и правдой. А что Шуйский, что этот черт, себя Дмитрием зовущий, они кто? Одного, кучка бояр вознесла. Второй, под ляхами да лихими людьми ходит. Их ставленник.
Я перевел дыхание.
— Ты что думаешь, после смерти чудом выживают, спасаются? Один раз, второй? Давай не дури, толком говори. Зачем убить меня хотели, а?
— Так ты же завтра бы нас всех сам.
А, испугались, что копать начну и всех, кто Дмитрию служил — на виселицу. За прошлое не стал бы. Смысла нет никакого. Жизнь человеческая, она ценна, как-никак. А сейчас повесить вас придется. Да еще скольких положили, семерых выходит?
Подумал, проговорил холодно:
— Клятву бы принесли, в верности идее поклялись бы. Не мне, а земле русской. Ничего бы вам не было. — Хмыкнул недобро. — А теперь повесить тебя придется, как разбойника.
Он засопел: помирать-то оно всем страшно. Я тем временем подошел ко второму, отвесил ему пощечину, привел в себя.
— А, что…
— Ну а ты, чем я тебе неладен не люб. А? Почто убить меня решил?
— Ты против царя нашего встал, власть нашу попрал.
— Какую власть? Где она? Может от татар твой царь нас защитит? Может, от бандитов? Где он, Димка твой, вор?
— А чем Шуйский твой лучше?
— Мой? Ты не понял меня, гражданин. — Опять это слово на язык легло. — Я не за Шуйского, не за Вора Дмитрия, не за ляхов и шведов. Я хочу, всем сердцем, чтобы земля наша сильного царя выбрала. И все, кто того же хотят, за мной встанут. Понял?
Оба пленных смотрели на меня с удивлением, росло в них понимание того, что не так они все поняли. Откати время вспять, переиграли бы они все. Но оступились, предали, решили, что служба Лжедмитрию важнее, чем тому, с кем вместе на Маришку ходили, кровь проливали и собратьев теряли.
Я тем временем перешел к сути.
— Главный кто у вас?
— Так это… Убил ты его. Наверху, здесь, выстрелом.
Ага, валите теперь на мертвых. Хотя да какая разница, кто вас всех подстрекал. Раз полегли все, в плен попали. Уже не так важно.
Продолжил после секундной задумчивости:
— Как уходить хотели?
— Через ход. Дверь в храм слабая. Думали, выбьем и тем же ходом уйдем. Лодки добыли…
— У кого? — Злость накатывала из глубины души.
— Так мы те, что вчера…
Ясно, значит, пока я здесь делами занимался, они каким-то образом успели сплавать, вернуть три лодки и рассчитывали на них уйти. Монастырское имущество умыкнули, выходит. Людей обокрали.
— Еще и на монастырское добро позарились. — Покачал головой, вкладывая в слова негодование. — Кто за вас еще, кто в городе?
— Так мы это… Мы бежать хотели. Не любы мы здесь. А раз ты им люб, так нас же всех…
Вот дурни. Ладно, все стало окончательно ясно.
— Повесить этих двоих на воротах. — Выдал я приказ. — Утром. А пока в клети.
Повернулся к Ваньке, глянул на него. Парень был взъерошен, напуган.
— Ты как, слуга мой верный?
— Я, я… — Он замямлил. — Человека я убил.
Хлюпнул носом.
Да, первый раз это непросто. Отнять жизнь, это уметь надо. Я-то калач тертый, привык уже ко всему этому. И что-то век прошлый, семнадцатый, только черствее меня делает и черствее. Но ничего, нужно так, ради земли, ради страны, ради Родины.
Я стиснул зубы. Так нужно.
В комнату вошел Пантелей, пробубнил с порога.
— Посты все проверил. Стрельцов увидел, парой слов перекинулся. Кого заговорщики на свою сторону переманили, там заменил. Люди обезоруженные, отдыхают. Заперли мы их. Остальные в дозорах. Будут еще какие-то приказания, боярин?
А ты молодец, служилый человек, расторопный, смышленый. Надо премировать завтра при всех. Да всех своих отметить надо.
Выдохнул, произнес спокойно, отгоняя накатившую во время допроса злость.
— Отдыхать. Завтра день не простой.
Пантелей кивнул.
