Двинулся к конюшне. Ванька, скорее всего, спит, да и пока не нужен он. Отдыхает пускай. Добрался до отхожего места, что за ними размещалось. Двинул обратно и услышал через стену и высокие окошки громкий голос Григория.
— Ты что, басурманин! Говорю же, не положено! Русского не разумеешь!
В ответ гнусавил на своем Франсуа:
— Да как тебе объяснить-то, русский мужик. Надо оно мне! Для дела надо! Мне же людей учить. А я на человека непохож. А здесь…
Что-то там у них творилось.
Свернул, вошел в боковую дверь терема. Ударил кулаком к ним. Войдешь без спроса, а они в тебя пару аркебуз разрядят. Мне таких подарков не требуется.
— Что там у вас?
— О, боярин! — Выдали они оба, каждый на своем языке.
Вошел.
— Этот немец хочет вещи взять без описи. — Начал Григорий.
— Я перед людьми в рванье же не могу предстать. — На своем, — тут же выпалил француз.
Они переглянулись. Смотрели друг на друга с неприязнью. Ночная битва хоть немного их и сплотила, но не настолько чтобы не начать спора из-за имущества.
— Так. Франсуа, на тебе же вчера кафтан был и…
Сейчас он стоял предо мной в нательном белье. Какое-то имущество валялось в комнате, формировало тот самый лежак, который был пробит пулей во время ночных приключений.
— Игорь Васильевич, наниматель мой. Я что же в этой кособокой дерюге перед войском предстать должен? А? Да еще и дырявленной. Они же засмеют меня! Слушать не будут! Сам подумай! Чтобы учить, авторитет нужен. А я в обносках. — Он указал на валяющуюся поверх одного из сундуков шляпу. — Вот, отличный аксессуар. И позволь, поищу по трофейному, может, найду что-то на свой вкус.
Логика, в целом, понятная. Но, он же за деньги работает, а здесь бесплатно с меня требует его одеть, обуть, снарядить.
— Что лопочет этот немец, а, боярин? — Григорий стоял, расправив плечи, оберегал имущество. — Нечего трогать то, что еще не описано. Грабеж у нас виселицей карается. Если у них не так, это его дело.
— Погоди, Григорий. Здесь дело важное. — Я поднял руку. — Этот француз будет учить служилых людей воронежских. Думаю, должен он выглядеть соответствующе. Как-то либо по-нашему, добротно. Либо по-своему, чтобы подчеркнуть, что он нездешний, приглашенный специалист. Полагаю, можем мы ему выдать что-то, что по плечу придется. Но… — Лицо Григория искривилось пренебрежительной гримасой. — Он за это заплатит. Ты запомни пока, что взято будет. А как мы все посчитаем, то из жалования господина Франсуа вычтем.
Подьячий почесал бороду.
— Сделаю. Савелия с Петром пойду будить. Быстрее начнем, быстрее кончим.
— Это верно, это правильно. Возьми Ваньку и Пантелея в помощь. На его место стрельцов при татарине поставь. — Я голос понизил. — Серебро в сундуки переложите. Его только своими силами переносите. Меньше людей знает, лучше будет. Спрячьте в арсенале хорошенько. А остальное, уже не так важно. Можно и людей привлечь.
— Сделаем.
С этими словами Григорий вышел. Спустя пару секунд забарабанил в дверь маленькой коморки писаря.
— Давай, просыпайся, окаянный. И сына своего буди. Работа. Работа!
Я повернулся к французу, перешел на его речь.
— Что надо бери, но раз ты за деньги воюешь, то с жалования вычтем.
— Справедливо. — Он вздохнул. — Поищу привычную одежду, рапиру. А еще игрушки у меня есть, учить буду.
— Погляжу на тебя. И на игрушки твои. — Улыбнулся я ему. — Давай, собирайся.
Тот начал осматривать предметы, искать одежду. Ворчал, негодовал. Непривычны ему были наши рубахи, кафтаны и шаровары. Мода французская и прочая европейская несколько отличалась от того, что носили в те времена на русских землях. До реформ Петра и прорубания окна в Европу еще сто лет. Да и при нем только верхушка общества сразу переоделась и… Переобулась. Остальных эта европеизация несколько позже настигла. В селах и до самой революции люди носили традиционную одежду, в которой орнаменты, вышивка и украшения отображали принадлежность к тем или иным губерниям.
Я вышел, увидел, что подьячий добудился Савелия с Петром. Они вышли из своей комнатушки, слегка напуганные, помятые. Ночью, как и говорил им, носа из нее не показывали.
— Мы бога просили за жизнь твою, Игорь Васильевич.- Поклонился низко писарь.
Вот как человека понять? То убивать приходил, хоть и не меня, но подставлять. Теперь льстит. От души ли говорит или с надеждой. Ох, не люблю я такого обращения. Но человек он уж больно полезный. И писать, и читать умеет в это неграмотное время. А то, что татарский знает, так вообще уникальность присутствует.
Посмотрел на его холодно, произнес:
— Письма готовы?
— Все сделано, все. Только печати поставить надобно и подпись… — Он замялся. — Вашу или воеводскую, тут не ведаю. Место оставил.
— К Фролу Семеновичу подойди, он глянет и заверит все.
Писарь закивал, а я подозвал подьячего.
— На пару слов, собрат мой.
Тот быстро выдал указания сыну с отцом, подошел, замер с немым вопросом на лице. Мол, чего еще, боярин, а то и так делами ты нас завалил невпроворот. Неужто мало?
— Григорий. Скажи мне, а затинных пищалей в арсенале у нас много?
