Григорий голос подал, до этого смотревший на творящееся с грустным раздражением.
— Опять слухи все те же, воевода. Мы еще в поместье там, в остроге обсуждали все это. Ты же нам сказал, воевода ты. Боярин. Не царь. Царя ставить будем сильного, клялся нам в этом. Собор всей земли, Земский то есть, собирать говорил. Верим мы тебе, воевода, а тут. Сам не ведаю, откуда в головах такое. Может, кабатчик того…
Он уставился на Несмеяна. Тот бухнулся на колени, вновь начал креститься, молиться, кланяться.
Григорий по голове постучал, добавил тихо.
— Может, он со страху то… того, что татары пожгут, умом тронулся? А? Или выпил чего и…
Я рукой махнул. Черт знает что твориться. Какие-то казаки. Какие-то письма, что за ерунда.
— Встань, Несмеян. Говори по делу. Что за люди?
Я не очень понимал, откуда эти люди могли взяться и почему письма у них… Письма!
— Что за бумаги?
— Так не видел я их, бумаг то есть. — Залепетал трактирщик. — Сказано было, что с Поля едут ну и письма у них. Как можно.
— А в Воронеж писем нет?
— Не ведаю.
Звучало это все очень странно. Можно списать на то, что, как и во всей истории со «знамениями» люди слышали то, что хотелось им. И додумывали сами остальное.
— Ладно. Собратья. Думаю, опять кто-то что-то выдумал. Может, казаки Чершенского, какие из острога и от войска его отбились, наговорили тебе.
— Прости, господарь, воевода.
— Ладно, дальше давайте по существу.
Совет по финансовым делам продолжился.
Сидели мы до обеда. Обсуждали, шумели, говорили. Слуги, что воеводе Фролу служили, заглядывали раз, потом второй. За кушанья раболепно спросили. Я приказ подавал.
Карту пришлось собрать и позвать опального писаря.
Пока таскали на стол пищу, он явился, в пол поклонился.
— Воевода, рад видеть в добром здравии, спаситель наш, защитник. — Выпалил скороговоркой.
— Савелий, здравствуй, срисовать сможешь? — Сразу перешел к делу. Показал ему чертеж.
Он уставился на карту, что Фрол Семенович передал, потом на нижегородский экземпляр. Затылок почесал, попыхтел. Чувствовал я, что соображает и отказать боится. Но также опасается, что не выполнит и гнев на себя мой накличет.
Наконец, выдал скрепя сердце:
— Попробую, воевода.
Уф, этот хоть господарем не зовет. Может, пил вчера Несмеян? Лишнего, может, принял. Вот и привиделось. Люди какие-то, письма. Выдумка или шутка чья-то странная.
— Давай, бери в работу, или сыну передай. Мне бы еще с татарином своим поговорить. Ты же в их языке умение имеешь.
— Имею, воевода. — Он поклонился. — Дозволь, сыну карту, отнесу и вернусь.
— Неси, обедайте, работайте, как освобожусь, придет за тобой человек.
— Татарина ваше видел. Молился он поутру. Охрана кремля ворчать изволила.
Намаз. Точно, он же мусульманин.
На стол в это время стали подавать кушанья.
В целом к обеду сформировалось у меня некое понимание, что да как делать надо. Денег только мало. По моим прикидкам То, что я у Маришки изъял — вообще капля в море. Забранные у Артемия Шеншина сумки с серебром помогут ощутимо сильнее, но все равно мало этого. Армейская казна, как оказалось — тяжела. Сколько там, у Артемки в сумках было, надо бы уточнить у Григория.
А где еще найти-то столько, чтобы на армию хватило?
Да нигде.
Выходило, что на содержание моей армии всего серебра хватает только на зарплату, и то со скрипом. А не на закупку снаряжения — уже вряд ли.
Сколько-то мы еще у Жука забрали. Но, там тоже капля в море.
Еще в каменьях да драгоценностях было. Но, опять же, как в условиях Смуты это реализовать? Я же не могу на рынок пойти и продать по нужной мне цене за достойное количество серебра или золота все это. Его тут столько попросту нет. Это как… Есть у тебя отличная, золоченая, именная сабля. Булат, дамаск, вензеля, гравировка, инкрустация, рубины. И стоит она, как сто, а то и тысяча обычных. И что?
Надо не одну шикарную да расписную, а сотню, лучше даже тысячу — чтобы людей снарядить. А как это сделать? Неясно. Не обменяет же никто одну дорогую на сотню простых.
Призадумался я.
— Григорий. — Махнул я рукой, пока еду заносили. — Наедине поговорить бы.
Подьячий поднялся, мы вышли в коридор.
— Давай ко мне в комнату, чтобы без лишних ушей.
Он кивнул, поднялись, зашли.
— Скажи, сколько у нас серебра, собрат мой?
Тот вздохнул, бороду козлиную свою погладил.
— Воевода. Я точно не считал. Раньше сказал тебе, что восемь тысяч ефимков. Думаю… — Он вздохнул. — Ефимков да, восемь. Но в золоте еще есть.
— Сколько?
— Четыре тысячи рублей. Эти я посчитал. Ровно. Оно внизу под серебром лежало в каждой сумке поровну. По пять сотен рублей.
— Что еще?
— Получается. Примерно три с полтиной тысячи рублей выходит серебром, если переводить. И четыре золотом. — Повторил Григорий. — Это то, что у Артемия с собой было. Примерно пятьдесят рублей в мелкой монете, это то, что от разбойников забрали. У Жука примерно три сотни. Часть в золоте. Ну и в каменьях есть кое-чего. Я в этом не разбираюсь, воевода. Но думаю, если продать — то столько же наберем. Наверное.
— А кому продать-то?
Он смотрел на меня грустным взором. Пожал плечами.
