Подметные письма, поддельные. Злость накатила на меня, рука сама легла на эфес. Дело нечистое. Опять разгребать за своим прошлым «я».
Яков откашлялся и продолжил, многозначительно.
— Божиею милостию, Цесарь и Великий Князь всея России, и всех Татарских царств и иных многих Московской монархии покорённых областей Государь и Царь повелеваю… = Пауза была короткой, но многозначительной. Даже огоньки от лучин затрепетали в ожидании. — Собрать всех служилых людей и вместе с подателем сего письма ехать в Воронеж и на Дон. Везде речь вести о том, чтобы войско татарское во главе с калгой Джанибек Гереем и мурзами его Арсланом Сулешевым и Кантемиром встречать и пропустить. Никакого вреда крымским гостям не чинить, припасами снабдить и челом бить, помогать во всем. Таково мое царское слово. А если кто ослушается, то в немилость попадет великую…
Вновь повисла тишина. Яков аккуратно свернул письмо. Отложил его чуть в сторону, смотрел через стол. Ситуация медленно накалялась. В полумраке я видел, как желваки играют на щеках этих людей. В глазах появилась невероятная злость, непонимание. Руки потянулись к саблям.
— Татар пустить! — Выпалил первым Федор Шрамов. — Челом им бить! Припасами снабдить! Что⁈
Эти люди изначально были не в восторге от того, при каких обстоятельствах мы встретились и кем я оказался. Московский посланец не желанный гость. А здесь еще и тот, кто передает письмо о помощи татарам, хотя… Стоп!
— Письмо же от царя Дмитрия, так? — Проговорил я, смотря на них, поднимаясь.
— Так. — Яков все уже понял.
— Царя Дмитрия в Москве нет. Сколько уже нет?
— Четыре года скоро будет, как Шуйский там. — Яков сузил глаза. — Царь Дмитрий из-под Москвы ушел. Войска в Калуге собирает с зимы.
Вот и вскрылась наконец-то дата. Помнил я, что разгром Тушинского лагеря — это конец шестьсот девятого года. Значит сейчас поздняя весна десятого. Впереди самые страшные и кровавые события. Апогей смуты.
Эти люди должны понимать, что письма подметные.
— Господа, я еду к вам не четыре года. — Губы скривились в злой ухмылке. — Путь держу из Москвы, как сразу и сказал. Не из Тушино, и тем более не из Калуги. Мне письма в Посольском приказе выдали. Не царем они писаны. Не Дмитрием Ивановичем. Врать мне, господа, как вы понимаете, смысла нет. Я знаю, что здесь московитов не очень-то жалуют. Но я представился тем, кто я есть. Я был с вами откровенен и честен.
Они смотрели на меня зло.
Но, видно было, в их головах этих людей, как и у меня, что-то не складывалось.
— Господа, скажу, что думаю. — Продолжил я медленно. — Мне доверили письма. Я их вез вашему подьячему, дальше в Воронеж и на Дон. Меня здесь встретили казаки и… — Короткая пауза. — Предположим, убили бы. Настроены они были вполне в этом духе. Что тогда?
— Московит, это дело еще не решённое. — Федор поднялся. Смотрел на меня зло, рука на эфесе. Вот-вот в драку кинется.
— Согласен, не решенное. Давай иначе. Мне какой резон вам московитом называться, а?
Все они молчали.
— Верно, никакого. Предположим. — Надо описать ситуацию абстрактно, без упоминания казаков-разбойников — Некто везет письма, его убивают. Бумаги попадают в руки к неким людям, уважаемым, и они видят в них то, что Царь Дмитрий призывает сделать то, что разорит землю Русскую. Татарам ворота Воронежа открыть, на север их пустить. Что тогда?
Служилые люди переглядывались, думали, соображали.
— А еще, предположим. Если письма такие попадают в руки тому, кто, возможно их ждет, крамолу готовит, людей подговаривает. А потом на круге казачьем покажет, заранее поддержкой заручившись. И слова правильные скажет. Очернит атамана и воеводу, а бумаги доказательством пойдут. Что тогда?
— Сядь, Федор. — Это был Яков. — Сядь. Парень дело говорит. Оно как-то так все сходится, что не сходится. Сам подумай, зачем московиту нам говорить, что он московит? Здесь? В наших землях сейчас для тех, кто за Шуского стоит, небезопасно.
— Я за Шуйского не стою, господа. Мне письма дали, я службу исполнить взялся. — Отрезал я. — Мне за отчизну обидно. Кровью она истекает вся. Скоро до края дойдет, до самого. Пока мы тут то татар, то шведов, то поляков водить будем через нее к столице.
— Так это ты письма же привез! Ты крымчаков пустить нас просишь. — Федор не унимался.
Горячий, но недалекий ты, мужик.
— Нет. Не я. Я с вами сам встану, степняков чтобы бить и вглубь земли не пустить. Это мое слово.
— Ишь какой. Встанет он. Нужный больно.
— У меня еще письма. — Продолжил я. — Я вам говорил о них. В Москве данные. Уверен, в них то же самое.
— Казаки за такое на круге порвать могут. — Покачал головой доселе молчавший Григорий, поднялся. — Думаю я, что дело нечистое. Письма подметные тебе боярин дали. Дозволь, скажу, Яков, что мыслю.
— Говори.
— Мыслю, послали этого боярина с бумагами, чтобы не доехал он. Чтобы казачки отловили, порешили и письма забрали. Спрос с них какой? Побили, пограбили и были таковы. Да кого? Московита. Лес большой, мы бы их даже искать бы не пошли ради такого дела. Верно, собратья?
Люди кивали, этот человек говорил толково. Занял мою позицию.
