Все же гостей из столицы здесь не жалуют. Перво-наперво надо понять, год какой. От этого плясать будет проще. Пока что информации очень мало.
— Двум смертям не бывать, а одной не миновать. — Ответил я, выдержав короткую паузу и улыбнувшись. — Мне скрывать нечего, я человек честный. Тебе, Яков, спасибо, что рассудил все по делу.
Какая будет реакция на такие слова? Не просто же так он оставил меня здесь. Хотел что-то сказать, узнать, поговорить. Я-то ничего путного в ответ выдать не могу. Сам не понимаю, что вокруг творится и как я здесь очутился, кем послан и зачем.
Кроме мысли, что везу письма, зацепиться мне было не за что. И какие-то еще обрывочные воспоминания. Вот и все, что есть. Опыт прошлого меня здесь пришить можно, но сложно.
— Молодой. — Вздохнул, сплюнул, лицо скривил, словно сливу неспелую съел. — Жалко мне вас, молодых. Когда мрете по глупости. По своей, по чужой. Да и вообще, жить то дальше кому?
Ох, мужик. Знал бы ты, что мне лет не так уж мало. Выходит, побольше чем тебе. И опыта, думаю, больше. Только вот ты тут все понимаешь, знаешь, по крайней мере, на месте за ситуацию, а я пока что в этом плох.
Первым делом, решить надо эту нависшую задачу.
— Не жалуете вы тут гостей московских, верно? — Задал я прямой вопрос. Давай, скажи отчего. Назови причину и мне будет проще понять, что здесь вокруг творится. Какая политическая ситуация сейчас.
— И да, и нет. — Покачал он головой. — Время такое, сложное, смутное. В Москве царь один, а вокруг еще. Цари другие. Кто себя теперь только царями не именует. И каждый служить требует. Себе. А других воевать. Присягу дать. Конно, людно и оружно выступить в составе войска. Против таких же, как мы, людей русских, православных. А на земле кому оставаться? Вот и беда.
Яков вздохнул, тяжело.
Понимаю тебя всем сердцем, гражданская война — страшная штука. Раз царей много, то самый апогей смуты. Шуйский, скорее всего, на троне. Если так — ох, сейчас завертится…
Мы не спеша двинулись вслед бредущей по грязи к церкви процессии.
Пока шли, я вспоминал. Так-то немного интересовался историческим вопросом, читал литературу некоторую и более или менее понимал, что к чему и почему.
Выходило так:
Юг страны поддерживал, преимущественно Лжедмитриев. Вначале первого, потом второго. Только для местных, они, выходит, царь Дмитрий Иванович. Вполне законный претендент на трон. Затем Юг, когда с самозванцами было покончено, на сторону ополчений встал, опять же и первого — неудачного, и второго — которое ляхов из кремля московского выдворило.
А кто сейчас в Москве правит? Неясно. От года, а может, даже и от месяца зависит.
С последним было чуть проще — хотя, судя по погоде, тоже определить сложно. Не снег не зима. Листья зеленые, не очень густые — на осень не тянет. Дождь, сыро и промозгло. С учетом тогдашнего климата и заморозков в начале семнадцатого века это может быть и лето, но, скорее всего, конец весны.
Мы брели, чавкая по грязи, и Яков произнес.
— Вам там в Москве, может, и видней, что да как. Вы там подле царя сидите. А нам тут, на земле… — Он вздохнул. — Нам здесь от года к году все тошнее становится. То ляхами пугают, то татары ходят, то свои. — Подьячий остановился, посмотрел пристально. — Истосковалась земля по твердой руке. По царю такому, что всю эту смуту…
Он сжал кулак, потряс.
— Яков, понимаю тебя. Но и ты, и я, люди служилые. Служба у нас такая. Что в Москве, что здесь под Воронежем. — Проговорил я, не отводя взгляда. В душе моей зрело полное понимание этого человека. — Мы же здесь все, люди русские. За землю свою держимся и кровь проливаем.
Он хмыкнул в ответ.
— Против кого? Это при Иване Васильевиче, отец сказывал, все ясно было. А сейчас? Дмитрий, сын его, выходит, покорности и службы с нас требует. А как верить, если его уже раз убивали? В Москве при свидетелях. Выжил? Всяко бывает, но веры-то мало. Шуйский. — При упоминании этой фамилии мужика аж перекосило слегка. — Тоже требует верности. Тоже царь. И он сейчас в Москве, и ты от него. Вот люди и смотрят косо. Тут еще штук пять царьков обретается. Кто жив, кто мертв. А кому из них, до нас дело есть? До наших бед? Дед мой под Казань ходил в железе. С людьми, не один. Отец, как ушел десять лет назад, так и все. Брат погиб, пять лет как. Сам после ран вернулся домой, с год. Надолго ли? Уверен, нет. И только беднеем мы, нищаем.
Изможденный дворянин сокрушенно покачал головой. Голос его стал злым, шел от самой души, пронзительно, негодующе. Говорил этот человек о наболевшем.
— А что я, господи боже? Я сам то, в кафтане воевать только могу теперь. — Глаза его полные ярости смотрели на меня. — Сабля и лук. Конь еще. Один, понимаешь, московит. Один! Все! Крымчаки на север двинут, чем их встречать? Животом своим? Удом? — Отвернулся, сплюнул. — Ты прости меня, боярин, за слова такие. Наболело. Но кто с нами против них встанет, а?
— Я встану. — Как-то само вырвалось.
