- Или, может, - Киба подался вперед, наклоняясь к шее лошади, и переходя на громкий шепот, - гарадской мальчик не знает, как оседлать деревенскую кобылу? – шатен рассмеялся, пусть его никто и не поддержал, но сам Инудзука находил свою шутку смешной и, похоже, ему было все равно на то, что друзья могли посчитать его придурком.
Похоже, внутри этой троицы существовало негласное правило, которому они неукоснительно следовали: всегда и во всем оставаться самим собой. Возможно, именно поэтому никто не таил зла на Гаару за его поступок. Возможно, именно поэтому выходки Кибы воспринимались с должным снисхождением. Возможно, именно поэтому Наруто не скрывал своей заинтересованности в нем. Но Саске так не мог, пусть и пытался в новой среде, где никто его не знает и он сам никому ничем не обязан, не прятаться за выработанными масками и не цепляться за марионеточные нити, которыми он был незыблемо соединен с фамилией Учиха. И Наруто, похоже, понимал, что что-то удерживает его в рамках, останавливает на полпути, одергивает, когда он уже готов сделать шаг, пусть и не знал истиной причины, поэтому и взял на себя ответственность за его, так сказать, адаптацию. Вот только самому Саске не нужно было внимание со стороны понравившегося ему человека только потому, что тот был ему чем-то обязан и просто выполнял данное обещание.
- Хн, - Саске не нравилась эта его вредная привычка всегда, когда он был уверен в своей правоте или же в своем превосходстве, издавать этот многозначительный звук, но, как говорил Ходзуки, в этом была его фишка, и Учиха превратил этот недостаток в достоинство, научившись произносить это “хн” с такой интонацией и в такой манере, что собеседник сразу же терялся.
- Поверь, Инудзука, - Саске, поставив левую ногу в стремя, обернулся, бросив на шатена превосходствующий взгляд через плечо, - я седлал ещё и не таких кобыл в то время, когда твоя собственная седлалка была ещё слишком мала для быстрых скачек, - и лихо запрыгнул на лошадь, даже сам удивившись тому, насколько привычно тело отреагировало на подзабытое ощущение. Нет, конным спортом Учиха не увлекался, но и глупо было думать, что он согласился бы на прогулку верхом, если бы не обладал соответствующими навыками. Просто сын четы Учиха должен быть безупречен во всем, так что в свое время он получил несколько базовых уроков верховой езды, пусть это так и не стало его увлечением.
- Да я чуть ли не с рождения в седле! – Киба, ожидаемо, возмутился, и Саске снова фыркнул, улыбаясь и поглаживая смирную лошадь по шее. Впрочем, он не злорадствовал, просто эта непосредственность шатена его забавляла и, в какой-то мере, уже стала частью его деревенской жизни.
- Так и я не совсем о лошадях, - Учиха решил добить и не прогадал. Инудзука вспыхнул, как расцветший мак, вдохнул, но так и не выдохнуть, меча просящие взгляды на Собаку и Намикадзе, которые предпочли отмолчаться в стороне. Наверное, он одеревенщился, раз позволил себе столь пошлую и неприемлемую шутку, но вины за собой подросток не чувствовал, считая, что Собачник справедливо напоролся на то, за что боролся. Скорее всего, его психолог, оправдывая окрыленное после шалости состоянии своего подопечного, выискал бы какое-нибудь заумное определение для сего феномена, уже до занудства привычно ссылаясь на травмированную психику ребёнка или же подростковое отрицание реальности через перенос сознания. А Саске было просто хорошо, и дело было отнюдь не в том, что он не оглядывался на правила и нормы, ляпнув то, что первым пришло на ум. Может, таковым и должен быть юноша его возраста? Может, в семнадцать лет вполне допустимо и простительно просто быть тем, кем ты есть?
- Да пошел ты, гарадской, - проворчал Инудзука, дернул поводья, разворачиваясь, пришпорил коня и потрусил по проселочной дороге в только ему известном направлении.
- Бля, - протянул Саске, всматриваясь в спину прилично отдалившегося от них шатена, который, осадив лошадь до шага, мерно покачивался в седле, явно поджидая их. – Я не думал, что он так обидится, - вот то, о чем Учиха не уставал себе напоминать и все равно, поддавшись порыву, позабыл – реакция окружающих на твои поступки и их последствия. Он проигнорировал то, что многого не знал об этом наглом собачнике, и пусть Инудзука и сам не был эталоном нравственности и такта, но ему это было простительно, потому что это был Инудзука, и другого такого не было, а вот он, Учиха Саске, ни в коем случае не должен был забывать, кто он на самом деле. В первую очередь потому, что все это было временным и вынужденным. А ещё потому, что, оставив это мир позади, сделав его лишь частью воспоминаний, снова становиться наигранным подобием себя было бы слишком больно.
