Усталая, прибрела домой. Ганз уже уложил младшего, а мамки сегодня не будет. Она с фельдмейстером гостей — самая красивая селянка с самым главным и почетным гостем, да. Полнолуние и долг пред Эстерштайном — один из главных законов жизни. Анн знает, что когда-то в такую ночь зачали ее, а до этого сделали Ганза, правда, братик подпортился и теперь никуда не уйдет. До этого был Карли — его уже забрали, и сестрица его почти не помнит. А после Анн родился младший — этот, наверное, крепким вырастет, очень нужным стране. Когда его заберут, может, уже и Второй Приход случится, настоящая Империя воцарится, время у малого еще есть, он же долго расти будет. Но уйдет как Дед, обучится, много подвигов совершит, наверное, с рукой останется — Эстерштайн при Империи станет уж вовсе-вовсе могучим, всех врагов мигом покорит.
Спит уставшая и наевшаяся Анн, меховая подушка под щекой привычна, пахнет ламой и горькой душистой травой. И нет никаких предчувствий.
…Собирался «налог» в путь все там же — у потухших костров. Слегка опухшие после вчерашнего пира возницы уже запрягли, воины надевали шлемы, а фельдмейстер обоза выговаривал старосте:
— Это же как⁈ Мяса недобор, трав по норме едва насушили, людей только двоих дали. Мешков шерсти в норму сдали, но это же просто смех дешевый. Мне-то что, я записал, ты подписал. Но Канцелярия удивится, у них по плану сбора иное значится.
— А что я могу? — уныло развел руками лейтер-староста. — Год такой. Целое стадо изгрызли в две ночи. Это ж львы, им чего, от них шестами не отмашешься. Оружия не даете, на все селенье один топор да шесть стальных наконечников. И куда с этим? Льва речью о славе Эстерштайна не вразумишь, он дурной и голодный.
— Поговори еще! — зашипел фельдмейстер. — Сдурел, прилюдно такие незаконные речи вести⁈ Тут тебе не в арлаг дорога, а разом в штлаг дурные мослы двинешь.
— Я говорю — год плохой, — дрогнувшим голосом поправился староста. — Хищник злобствует, а по возрасту долг-ленда что выросло, то и отдали еще весной. В остальном только девки к возрасту и подошли. Взяли бы, а? Вон смотри — какая крепкая!
Он указал на Эльви — девчонка перепуганно попятилась. Ровесница Анн, она была почти на голову выше, крепенькая, даже непонятно с чего такие бока наела.
— Её? И куда? — закатил глаза фельдмастер. — В Медхеншуле учиться на перзёнлих-динер[5], в личные прислуги отдать? Пусть восхищает.
Солдаты и селяне засмеялись. В личные прислуги Эльви явно не годилась. Нет, бедрами и иным она в красавицы запросто готова вырасти, но мордаха…. Льва отпугнет без всякой оружейной стали. Густая смесь кровей феаков[6] и байджини дала смуглую кожу и раскосые глаза, это же самая низкая смесь, тут даже ахт-дойч[7] только вдалеке проходил.
Мать Эльви обиделась, сказала, что девчонка у нее хорошая. Ей ответили, что хорошая, да только судьба ей — ламам хвосты крутить. Мать Эльви сказала еще погрубей, ей ответили хохотом. Тут староста глянул на Анн:
— Вот! Милашка же, и разумна, всё на лету все схватывает. В лекарские сестры прямая дорога! Выучится на славу!
— Что болтаешь⁉ — в голос заорала мамка. — Она же кроха совсем. Да гляньте на нее — что там выучивать-то⁈
— Действительно, — фельдмастер смерил Анн опытным взглядом. — Не доросла. Может, через год. Мелка, да и внешностью…
— Где же она «мелка»⁈ — ужаснулся староста, ухватывая Анн подмышки и легко неся к столбу с метками. — Просто телосложение это… миниатюрное! Вот! Не мелкое, но миниатюрное, да!
Прислоненная к столбу с метками, Анн аж зажмурилась от ужаса и неожиданности.
— Колени выпрями, — без злобы приказал фельдмастер. — Нет, все равно на два пальца не дотягивает.
— Да она от страха, — в отчаянии пояснил староста. — Господин фельдмастер, да войди в положение. Ну, сами видите — нечего с деревни взять. А девка разумная, хорошая, здоровая. Уже с пращой шныряет. Как зубы молочные сменятся, так и на личико ничего будет. Понятно, не ксана, но миленькая. Неужто Эстерштайну толковые работницы не нужны?
— Нужны. Но она не доросла. Мне её что, за ноги потрясти, кости вытягивать прикажешь? — проворчал фельдмастер. — Забракуют.
— Что же тут браковать⁈ Отличный ребенок, даровитый, пусть миниатюрный! — застонал староста.
— Да где ты это господское слово-то выудил? — поразился фельдмастер. — Умно-то как звучит. А глянешь — два пальца, а то и три, роста не хватает.
— Ну, так что… у вас недобор, а у нас уже третий год недоимки, — староста обвел взглядом примолкших собравшихся. — Я чего, за себя трясусь, что ли? Да, я же не скрываю — в штлаг кому охота? Не спорю. Но я-то туда, а вы все куда, а? В арлаг все и пойдете, в болота, в самую середку. Уж лучше девчонку слегка за ноги потянуть.
Фельдмастер крякнул:
— Чего скрывать, времена непростые. Этой весной у нас с Холмов три деревни переселили. Тяжко в арлаг шли, упряжек-то мало. Но недоимки прощать закона пока не выходило. Так что…
Он снова посмотрел на Анн, потом на мамку:
— Твоя? Статью не вышла, но угадать сходство можно. Что скажешь-то?
Мамка ничего не сказала, только заплакала и бессильно присела на корточки.
