– Стричь шерсть вместе со шкурой, – желчно прокомментировал статский советник. – Возьмем, к примеру, каторжную тюрьму в Горном Зерентуе. Это огромный централ, там расположена администрация Нерчинского каторжного района, тюремное начальство. И там же больше всего процветали «иванские» порядки. Все камеры были переполнены, а в одной сидело только двенадцать человек – исключительно верхушка. Коровин, Проживной, братья Рогачевы, Манулько, Гришка Хрипатый, Бояров, Канарейка, Омельченко… От любого из этих имен знающего человека бросает в дрожь. А тут сразу дюжина. Главным был Степан Цвиленев по прозвищу Большой Сохатый. Эта кличка распространена в Сибири, я знал троих таких; Степка из всех был самый страшный. Совершенный злодей, беспримесный. Он заправлял и камерой, и всем централом. «Иваны» захватили кухню и жрали лучшее, оставляя другим объедки. Отнимали у людей выписку, то есть те продукты, которые арестанты покупали в тюремной лавке на деньги, заработанные каторжным трудом. Устроили суд, который судил рядовых сидельцев по доносам поддувал. Издевались всячески, били, глумились, доводили до того, что их жертвы сами лезли в петлю… Это длилось много лет.
– А почему начальство не замечало безобразий? – спросил собеседник.
– Ему выгодно, когда в тюрьме порядок. «Иваны» и обеспечивали этот порядок… как на кладбище.
Лыков отхлебнул коньяка, сморщился и продолжил:
– Так по всем колымажням, не только в Зерентуе. Там, кстати, «иванство» кончилось самым позорным для атаманов образом.
– Ну-ка?
– Надо вам знать, Александр Иваныч, что самой большой ненавистью блатных в каторге почему-то пользуются масалки, то есть арестанты из бывших солдат. Их просто забивают до смерти. Без всякой вины, лишь за то, что на воле они носили погоны. Так вот, в Зерентуйской тюрьме процветало то же самое. Заворачивали кирпич в тряпку и… Или вешали на решетке. Будто бы он сам. Но тут началось, как выразился царь-батюшка, «преступное лихолетье», девятьсот пятый год. Волнения затронули и армию, и в Сибирь толпой повалили стодесятники…
– Это осужденные по сто десятой статье Воинского устава о наказаниях, – пояснил Таубе.
– Соотношение сил стало стремительно меняться в пользу масалок, – продолжил сыщик. – А тут еще Большой Сохатый окончательно помешался от вседозволенности. И убил караульного солдата.
– Арестант – караульного? – ахнул Гучков. – Это уж ни в какие ворота не лезет. Повесили?
– Если бы, – еще более ошарашил его Лыков. – Начальство так боялось Степку, что готово был спустить ему с рук. Мол, знать не знаем, кто это сделал. Но караульные возмутились, ввалились в камеру толпой и закололи негодяя штыками. Устроили самосуд. А следом пришла партия стодесятников и устроила ослабленным «иванам» баню с вениками. Их гоняли по всей тюрьме и били смертным боем; новеньким помогали бывалые сидельцы, кто от них натерпелся.
– В каком году это было?
– В тысяча девятьсот седьмом.
– Там и сейчас так – нету «иванства»?
– Увы, Александр Иванович, через пять лет все вернулось. Масалки отбыли срок и вышли на поселение. Фартовые тут же установили прежние порядки.
Гучков разлил коньяк по рюмкам, опрокинул свою и продолжил расспросы:
– Вы говорите, Алексей Николаевич, что власть «иванов» установлена во всех местах заключения?
– Да. Тюрьма им дом родной, там они правящее сословие.
– А на воле?
– Здесь тоже они правят бал. Настоящий «иван» творит зло с утра до вечера, что в тюрьме, что на свободе. Таково его, сволочи, призвание… Атаманы банд, крупные головорезы – кандидаты в «иванство», кадровый запас.
– А сколько их всего в России? – задал ожидаемый вопрос Шалый.
Лыков начал обстоятельно:
– Мы промеж себя обсуждали эту тему.
– Кто – мы?
– Главные специалисты в части уголовного сыска. Самый авторитетный – Василий Иванович Лебедев, руководитель Восьмого делопроизводства Департамента полиции. Далее идут начальник питерской сыскной полиции Филиппов и московской – Кошко. Ну и я, ваш скромный слуга.
Гучков повернулся к генералу:
– А Виктор Рейнгольдович говорил мне, что самый авторитетный – это вы!
Таубе хмыкнул:
– Так и есть, конечно. Алексей Николаевич просто скромничает. Напомню, что в сыске Лыков с тысяча восемьсот семьдесят девятого года. Дольше, чем любой из тех, кого он назвал. Он ученик Павла Афанасьевича Благово, который и придумал много лет назад всероссийский сыск, называемый теперь Восьмым делопроизводством. Саму эту структуру Лыков и должен был возглавить, да вмешались царь с царицей, перед которыми Алексей Николаевич провинился – не нашел икону Казанской Божией Матери.
Статский советник недовольно перебил генерала:
– Витя, слишком много слов, и все не о том. Давайте вернемся в русло. Итак, вы спросили, сколько сейчас в государстве «иванов». Точный подсчет невозможен, ведь статистику никто не ведет. Но ребята калиброванные, таких много не бывает. В целом мы считаем, что их меньше ста. Семь-восемь десятков. Из них половина сидит, а другая половина хищничает на воле. Примерно так. Парни то и дело меняются местами: один убежит, второго мы хватаем и сажаем на освободившуюся нару.
