Вера Николаевна, на мой взгляд, психолог от бога. До сих пор мне помогала — только она.
Сегодняшний тренинг носит простое и гениальное название — «Десять шагов к счастью». Не как-нибудь расплывчато, просто какие-то шаги, а конкретно, чётко — десять шагов. Определенно и с конкретными указаниями.
Вера Николаевна такой оратор, что историк Кононенко отдыхает. И зачем я этого чернушника не к месту вспомнила! Не надо было.
Я уже видела возможности Веры Николаевны на самом обычном телешоу. Сегодня она появляется в пестрой хламиде в стиле хиппи 70-х, только разве что веночка из полевых цветов на голове не хватает. И говорит грудным, глубоким, резонирующим голосом, в котором звучит как будто вся мудрость мира.
— Я знаю, многим из нас не хватает счастья. А все почему? Потому что мы запретили себе быть счастливыми. Кто и когда нас так настроил? Все началось в детстве. Совковая школа и великая русская литература — бесконечные князья Андреи, Наташи Ростовы, разночинцы, страдающий народ. Фригидные училки впаривают это всё нам и нашим детям всю эту жертвенность. — Слово «жертвенность» особенно ненавистно Вере Николаевне. — Страдайте, говорили нам. Работайте не за деньги, а за уважение, за спасибо. Вот мы и выросли в несчастных мазохистов.
Тут Вера Николаевна делает паузу и театрально возглашает:
— Чучело — в студию!
Какой-то крепыш вносит нечто диковинное. Чучело в обносках. Старушечья юбка чуть ли не послевоенных годов, грязно-серая, длиннющая, безразмерная. И темно-синяя растянутая кофта на разных пуговицах — нищебродское тряпьё, которое выбрасывают на помойки. И все это надето на чучело с раскинутыми руками из палок — ни дать, ни взять Страшила из «Страны Оз». В зале смеются.
— У вас очень верная реакция на этот образ! — восклицает Вера Николаевна, — но смеетесь-то вы, потому что я вам его показываю вот в таком наглядном виде, без прикрас. Ведь сейчас перед вами я выставила само воплощение пыльного совка́, без какого-либо словесного идеологического флёра, мешающего вам быть счастливыми. Вы можете представить его и в виде вашей учительницы, вашей мамы, ваших бабушек, дедушек, наконец… Сейчас каждый из вас должен подойти к чучелу и сказать ему громко на весь зал все то, что он думает о фигуре, которую он в нём мысленно представляет. Говорите всё, что в голову придет.
И желающие, нервически хихикая, точно школьники, стали тянуть руки. Вышла полноватая женщина и с неловким, извиняющимся видом, сопровождая свой вопрос неуверенными жестами, спросила Веру Николаевну:
— Можно говорить все что угодно?
— Конечно. Поймите, все ваши проблемы в том, что вы просите у меня разрешения. Вы и во мне видите Родительскую фигуру, нечто запрещающую или разрешающую. Освободитесь от этого. Представьте себе, вот она, она перед вами. Говорите ей, этой старой грымзе, этому чучелу. Говорите всё.
Женщина, сутулясь, стесняясь своей полноты и неуклюжести, сказала Страшиле на палке:
— Ты больше не влияешь на мою жизнь и не сможешь мне ничего запретить.
И в ее голосе послышался подростковый вызов. Женщина явно не решалась говорить дальше, что-то ее останавливало. Она боялась. И добавила:
— Ой, не могу. Вы на нее надели юбку, как у моей бабушки.
Вера Николаевна лишь руками развела, сказав:
— Я свое дело знаю. Я и психолог, и стилист жизненных наблюдений. Я вас понимаю. Я всё понимаю. Я ведь и хотела создать тот образ вашей бабушки, образ нашей всеобщей бабушки — России-страдалицы. Это архетип… А теперь скажите ей все то же самое, но по-другому.
— Как… по-другому? — совсем растерялась женщина.
Вера Николаевна командным голосом:
— Скажите ей так: «Пошла на хер, старая сука!».
Зал аж вздрогнул. И тут же взвился в хохоте и завизжал от восторга.
М-да! Я и сама чуть не подпрыгнула. Но я-то уже знала — на тренингах всегда должно быть кайфово и весело. Вера Николаевна умела делать шоу.
Женщина отошла от чучела на несколько шагов, вздохнула мощной грудью и, надрывая глотку, заорала благим матом:
— Пошла на хер, старая сука!
И столько злобы и боли было в этом возгласе, видно, в своё время сильно ей досталось. От мамы, бабушки и училки. Да уж! Ну не всем же везёт с предками, как мне.
Вера Николаевна плотоядно усмехается, очень довольная. Наверно, так же расплывалась в улыбке Маргарита на шабаше, громя квартиру критика Латунского.
— Чудесно! — с приды́хом удовлетворения похвалила она женщину, — на пятерку с плюсом. Следующий!
Тут на сцену взобрался вьюнош вида студента-отличника, лет двадцати, и жеманным голосом осведомился:
— А могу я её ещё и ударить? Я знаю, женщин бить нельзя, даже и воображаемых…
Вера Николаевна звонко по-бесовски рассмеялась:
— Но это же не женщина, — подмигнула она студенту, — а так, чучело облезлое…
И снова весь зал, взбудораженный, загоготал вместе с ней.
Парень пнул бабку на палке, обругав ее:
— Карга!
И тут началась вакханалия. Все пробивались к злосчастному манекену, пинали, плевали в него, разодрали даже юбку, и уходили, унося с собой враждебность.
