— Что длать? — равнодушно возразила Эмилія едоровна. — Старюсь. Сегодня мн исполнилось тридцать лтъ.
Симеонъ саркастически обнажилъ серпы свои.
— Для публики — двадцать четыре? — подчеркнулъ онъ.
— Ты не публика.
Она уставила локти, какъ подпорки, на мягкую пеструю ткань софы, положила подбородокъ и щеки въ ладони и, пристально глядя на Симеона, говорила, янтарная лицомъ подъ черною массою сдвинувшейся впередъ прически, сверкающая глазами изъ подъ черныхъ, слишкомъ густыхъ, бровей и изумрудами въ маленькихъ розовыхъ, заслоненныхъ тьмою волосъ, ушахъ и на блыхъ, погруженныхъ въ эти волосы, пальцахъ.
— Я очень благодарна теб, что ты, все-таки, пріхалъ. Тридцать лтъ для женщины важный срокъ. Переломъ. Мн было бы грустно, если бы въ такой день ты не захотлъ повидать меня. Ты такъ много значилъ въ моей жизни.
Симеонъ поклонился съ двусмысленною вжливостью, которая отвтила на прочувственный тонъ г-жи Вельсъ уклончивымъ, но прозрачнымъ отказомъ принять бесду въ такомъ сантиментальномъ направленіи.
— Видишь ли, Миля, — сказалъ онъ, повертывая, — круто и грубо по своему обыкновенію, — разговоръ съ этой опасной и скользкой для него темы. — Видишь ли, Миля. Хотя подарка я теб для дня рожденія не принесъ, но кое что пріятное для тебя все-таки имю.
Онъ вынулъ бумажникъ и изъ бумажника — пачку кредитокъ. «Пума» на соф смотрла на него заискрившимися глазами, выраженіе которыхъ не говорило о большой радости.
— Пріхалъ я, между прочимъ, затмъ, чтобы передать теб остальныя деньги, согласно нашему условію. Получи.
Она пожала плечами.
— Если теб угодно, — пожалуй, давай. Я могла бы ждать. Мн все равно.
— Очень угодно, — ршительно сказалъ онъ. — Я изъ тхъ людей, которые, покуда знаютъ за собою денежный долгъ, чувствуютъ себя несчастными, душа ноетъ, и мозги скулятъ, какъ слпые щенята.
— Долгъ долгу рознь, — бросила «пума» какъ-бы не ему, a въ воздухъ, осіявъ Симеона серьезными, предостерегающими глазами.
Симеонъ умышленно пропустилъ это замчаніе мимо ушей.
— Этою тысячей мы съ тобою по мерезовскому длу квиты, — сказалъ онъ, протягивая Эмиліи едоровн руку съ пачкою. Та, видимо, раздумывала, брать или нтъ, и красивые пальчики лвой руки, которою она наконецъ взяла деньги, слегка дрожали подъ изумрудами.
— Ужъ не знаю, — двусмысленнымъ тономъ недоумнія возразила она, безъ благодарности пряча пачку подъ желтый халатикъ свой, за лифъ, — ужъ не знаю, Симеонъ, квиты ли мы.
Правая щека Симеона прыгнула, но онъ сдержался и сухо отвчалъ:
— Я свои обязательства исполнилъ и даже съ излишкомъ.
— Но я то въ своихъ обязательствахъ просчиталась, — холодно возразила Эмилія.
Онъ пожалъ плечами.
— Вина не моя.
Она смотрла на него въ упоръ блестящими укоряющими глазами и, качая прическою, которая мохнатымъ курганомъ плясала на тни, говорила медленно и вско:
— Ты едва надялся умолить дядю хоть на третью часть отъ Мерезова, a усплъ выклянчить все.
— Что же теб Мерезова жаль? — зло усмхнулся Симеонъ.
Она, искусственно холоднымъ жестомъ, отвернулась и стала тянуться пумою, почти лежа на спин.
— Что же теб Мерезова жаль? — повторилъ Симеонъ.
Она, все въ той же поз, отвчала со строгимъ укоромъ:
— Прошли годы, когда я жалла мужчинъ. Но, конечно, разорять его я не собиралась.
— Хорошо онъ разоренъ! Двадцать пять тысячъ я ему долженъ выдлить.
— Изъ пятисотъ слишкомъ? — дко возразила Эмилія. — Безъ меня было бы наоборотъ.
Щеку Симеона страшно дернуло.
— Объ этомъ теперь говорить поздно, — произнесъ онъ съ тяжелымъ усиліемъ надъ собою, чтобы не отвтить рзкостью.
Она равнодушно возразила, лежа все также навзничь и не глядя на него:
— О, я знаю и не спорю. Просчетъ свой хладнокровно пишу себ въ убытокъ, a на будущее время кладу памятку.
— Врядъ ли намъ придется считаться еще разъ, Эмилія. Я кончаю дла свои.
— Слышала я. Невсту ищешь?
— Можетъ быть.
— Лилію долины? — говорила она въ носъ, съ паосомъ актрисы изъ мелодрамы. — Невинный ландышъ весеннихъ рощъ?
— Не смйся! — сказалъ Симеонъ съ новою судорогою въ щек.
Тогда Эмилія едоровна вдругъ перешла изъ позы лежачей въ сидячую и, схвативъ руками колни, устремила въ лицо Симеона испытующій взглядъ сверкающихъ очей своихъ:
— Женился бы ты лучше на мн, — спокойнымъ и твердымъ голосомъ, безъ всякой неловкости и волненія, произнесла она.
Предложеніе это Симеонъ слышалъ уже не въ первый разъ, привыкъ къ нему, какъ къ своеобразному чудачеству своей собесдницы, и потому отвчалъ со спокойною сдержанностью, нисколько не боясь Эмилію едоровну обидть:
— Ты знаешь мои взгляды на бракъ.
Она опять откинулась навзничь, точно онъ ее ударилъ, и долго лежала, молча, съ закрытыми глазами.
— Да, въ ландыши я не гожусь! — услышалъ онъ наконецъ, и, тоже помолчавъ въ искусственной, нарочной пауз, потому что отвть его былъ готовъ сразу, произнесъ тихо, интимно:
— A я злопамятенъ и ревнивъ къ прошлому.
Она поймала звукъ неувренности въ его голос и улыбнулась про себя и недала Симеону оставить за собою послднее слово.
— Которое самъ сдлалъ! — строго подчеркнула она.
— Не одинъ я! — смло и сухо огрызнулся Симеонъ.
