— Что хочешь, длай… не даетъ больше… ужъ я ругалась-ругалась… эіопъ! говорю, — вспомни барынины благодянія…
— Ничего, Епистимія Сидоровна, спасибо теб, я обойдусь…
— Изъ за процентовъ тоже… ну, статочное ли дло: ломитъ двнадцать годовыхъ? Я, матушка барыня, не уступила: довольно съ него, Искаріота, десяти…
— Ахъ, Епистимія Сидоровна, еще разъ спасибо теб, но, право, я въ такихъ тискахъ, что и двадцать спроситъ — дашь, да поклонишься.
— Какъ можно, барыня! упаси Господь! Это даже слушать страшно.
A между тмъ, вещи то изъ таинственныхъ узловъ лежатъ себ въ сундукахъ на ея квартир, и эіопъ, и Искаріотъ этотъ мнимый, корыстолюбіе котораго она столь энергично клеймить, — въ дйствительности — никто иной, какъ сама она Епистимія Сидоровна Мазайкина, любезно-врная Епистимія, какъ иронически зовутъ ее Сарай-Бермятовы.
Что она Сарай-Бермятовыхъ чиститъ и тащитъ съ нихъ, правда, осторожною и деликатною рукою, но за то все, что только можетъ, замчаетъ кое кто со стороны… Между прочими, суровый, врный слуга — крпко уважаемый Епистиміей — угрюмый Евсй Скорлупкинъ.
— Сестрица! Вы бы хоть поосторожне, — сдерживаетъ онъ ее, — надо совсть имть…
Она складываетъ руки и умоляюще смотритъ на него прекрасными синими глазами:
— Братецъ! не осуждайте… Ну что? Все равно: не сегодня, завтра рухнутъ… Чмъ чужимъ въ лапы, лучше же я свою пользу возьму…
— Оно такъ, да все же…
— Братецъ! Кабы я для себя… Для Гришеньки стараюсь… все ему пойдетъ…
И умолкали упреки на устахъ суроваго Евся, потому что сына онъ любилъ паче жизни и чести своей.
Изъ семьи Сарай-Бермятовыхъ особыя отношенія сложились y Епистиміи съ Модестомъ, котораго она, по возвращеніи изъ Москвы, застала гимназистомъ шестого класса. Она сразу замтила въ немъ большое сходство съ Симеономъ, и наблюденіе это наполнило ее тоскливою злобою.
— Такой же змй изъ зменыша выростетъ!
И, такъ какъ, несмотря ни на что, продолжала она Симеона любить до того, что часто пролеживала въ горькихъ слезахъ напролетъ безсонныя ночи, то этотъ мальчикъ сталъ для нея какъ бы символомъ той отрицательной части, которую она сознавала въ своемъ сложномъ чувств къ Симеону. Модестъ для нея сталъ Симеономъ вн любви къ Симеону. Наблюдая Симеона, она могла мучительно страдать отъ сознанія его грубости, сухости, разврата, эгоизма, но не могла — до сихъ поръ не могла! — относиться къ нему съ тмъ холодомъ ненависти, съ тмъ мстительнымъ злорадствомъ, съ тою послдовательностью глубоко затаенной, но тмъ боле прочной вражды, которыхъ ей противъ него такъ хотлось… Но, разглядвъ въ Модест второго будущаго Симеона, только еще вдобавокъ съ фантазіями, лнтяя и безъ характера, она перенесла на него вс недобрыя чувства, которыхъ не сумла имть къ Симеону настоящему. По наружности не было лучшихъ друзей, чмъ Модестъ и Епистимія, a — въ дйствительности, Епистимія даже сама не отдавала себ полнаго отчета, насколько она презираетъ и ненавидитъ этого опаснаго мальчишку, вымещая на копіи гнвъ, который была безсильна выместить на оригинал. И все, что есть хорошаго и положительнаго въ Модест, возбуждаетъ въ ней вражду и жажду испортить и разрушить. И все, въ чемъ онъ противенъ и гадокъ, радуетъ ее какою то зминою радостью.
— Погоди ты y меня, материнское утшеніе! — со злобою думаетъ она, сочувственно улыбаясь глазами и ртомъ, когда Ольга Львовна поетъ хвалы уму, способностямъ и блестящимъ успхамъ Модеста:
— Это геній растетъ въ нашей семь! настоящій геній!
На семнадцатомъ году Модеста Епистимія сдлала его своимъ любовникомъ — безъ всякой страсти, съ холоднымъ цинизмомъ профессіональной развратницы, исключительно ради удовольствія надругаться надъ его юностью такъ же, какъ когда то Симеонъ надъ ея молодостью надругался. Развратила мальчишку и сейчасъ же и оборвала эту короткую связь, очень ловко передавъ Модеста въ распоряженіе одной изъ самыхъ распутныхъ и извращенныхъ бабенокъ губернскаго города. Эта госпожа обработала будущаго генія такъ, что онъ едва кончилъ гимназію и въ университетъ вошелъ неврастеникомъ и алкоголикомъ, съ притупленною памятью, быстро утомляющеюся дятельностью мысли, отравленной 24 часа въ сутки иллюзіями и мечтами эротомана… A въ молодежи тогда какъ разъ начиналось то помутнніе декаданса, которое, во имя Діониса и революціи плоти, вылилось потомъ ливнемъ порнографіи въ литератур и половыхъ безобразій, и преступленій въ жизни. Нырнулъ въ эту пучину Модестъ и вынырнулъ таковъ, что даже возвратившійся въ то время на родину Симеонъ, всякое видавшій, только руками развелъ предъ удивительнымъ братомъ своимъ:
— Хорошъ!
