— Москва научитъ, — отвчала Епистимія, блаженствуя отъ ласковыхъ словъ любимаго человка, но еле слыша ихъ сквозь мрачный стыдъ униженій, которымъ она подвергалась.
— Молодецъ-двка, что взялась за умъ… Вотъ — если-бы ты еще ревновать разучилась… Глупая! пойми! Вдь ни жениться на теб, ни жизнь съ тобою навсегда связать я не могу… Что же тратить на ревность короткіе дни, которые намъ осталось быть вмст? Чортъ возьми, проведемъ время въ радости… Бери примръ съ меня: разв я тебя ревную?
И дйствительно, не ревновалъ. Настолько, что однажды, нахваставъ товарищу, будто его Епистимія никакой француженк не уступитъ, — когда тотъ выразилъ сомнніе, предложилъ ему убдиться на дл, привелъ его къ Епистиміи въ номеръ, a самъ ушелъ. Товарищъ едва убжалъ отъ разъяренной Епистиміи, которая исцарапала ему лицо и избила его его же палкой. Онъ, конечно, сдлалъ Симеону страшную сцену, a тотъ ругательски изругалъ Епистимію и опять пришлось ей услышать отъ него напоминаніе, что — «чего ломаешься? не изъ большихъ ты графинь!».
И опять напрягаются злобою сухощавые кулаки въ темнот ночной, опять одиноко шепчутъ воспаленныя увядшія губы:
— Выплатишь ты мн графиню эту, другъ милый! За вс позоры мои я съ тебя до капельки получу.
На родин дла Сарай-Бермятовыхъ шли все хуже и хуже. Денегъ изъ дома Симеонъ получалъ мало, a жить хотлъ свтски, хорошо. Чтобы поддерживать свое существованіе съ честью, завелъ карточные вечера. Для Епистиміи это было хорошее веселое время, потому что на вечерахъ Симеона она чай разливала и вообще была за хозяйку. Играли больше своимъ студенческимъ кружкомъ и нельзя сказать, чтобы нечестно, хотя богатенькимъ простачкамъ задавалось почему то особенное несчастье, и чистка шла изрядная. Играющая молодежь полюбила Епистимію, многіе приходили гораздо больше изъ расположенія къ ней, чмъ къ Симеону… Однажды Симеонъ среди игры вызвалъ Епистимію въ корридоръ.
— Въ пухъ продулся, — угрюмо сказалъ онъ, — надо отыграться, a нечмъ… Между тмъ, Вендль сегодня набить деньгами… Если-бы только сто рублей, я бы его раздлъ… У тебя нтъ?
— Нту, Симеонъ Викторовичъ, откуда же? И двадцати пяти не наберу… Да и тхь дома нтъ, лежать на книжк…
— Эхъ!
Посмотрлъ онъ на нее, скрипнулъ зубомъ, и едва ли не впервые дернулась y него тогда правая щека.
— Спроси y Морковникова, — мрачно сказалъ онъ, — онъ богатый… и что-то слишкомъ умильно на тебя смотритъ… Попроси, дастъ…
— Симеонъ Викторовичъ… да какъ же я…
Но онъ прикрикнулъ:
— Дура! да вдь взаймы! не надолго… только до конца игры… Отдамъ хоть съ процентами, рубль на рубль…
И, повернувшись, прибавилъ:
— Только ты не проврись, что для меня просишь… Выдумай что нибудь про себя…
И ушелъ къ игрокамъ, a она медленно поднялась къ себ въ номеръ и, черезъ корридорнаго, вызвала Морковникова. Этотъ, студентъ-математикъ изъ купеческихъ сыновей, парень бывалый и сдержанный, выслушалъ спутанный разсказъ Епистиміи о томъ, какъ ея какая то несуществующая сестра выходить замужъ и проситъ денегъ на приданое, сразу понялъ, въ чемъ штука, усмхнулся и сказалъ:
— Дать вамъ сто рублей я могу… это для меня не большія деньги… но какой будетъ процентъ?
— Василій Никитичъ! — радостно заторопилась она, вспоминая слова Симеона, — драгоцнный! да — какой хотите! хоть рубль на рубль!
Но онъ перебилъ:
— Ну что рубль на рубль? Грабитель я, что ли? Не конфузьте. Мн вотъ, при свт о такой вещи, какъ проценты, даже говорить совстно… красню… вотъ какой я стыдливый человкъ. Знаете что: давайте мы съ вами электричество то притушимъ, да ужъ въ темнот о процентахъ и поговоримъ?…
Много денегъ выигралъ въ эту ночь Симеонъ съ Вендля на проклятую сторублевку и, врный общанію, возвратилъ ее Епистиміи, да еще отъ себя приложилъ двадцать пять рублей… Подумала Епистимія, — не возвратить-ли Морковникову деньги? — но сообразила уплаченные ему въ темнот проценты и, вздохнувъ, заперла сторублевую въ шкатулку свою, a двадцатипятирублевкою на завтра расплатилась за номеръ…
И съ этого вечера пошло. За Морковниковымъ Шустовъ, за Шустовымъ Гернгроссъ, дальше Мулысевичъ, Кедроливанскій, Линтваревъ, Колотыренко… Епистимія выучилась смотрть на тло свое, какъ на источникъ кредитовъ для Симеона. Зналъ ли онъ, подозрвалъ ли, что она для него продаетъ себя? Никогда и никакихъ не бывало о томъ разговоровъ. Спокойно принималъ онъ отъ нея деньги, если нужны были, передъ игрою, спокойно возвращалъ ихъ, если была возможность, посл игры; спокойно прятала она ихъ въ свою шкатулку, a на завтра несла въ ссудо-сберегательную кассу. Но однажды утромъ Симеонъ ворвался къ ней, какъ бшеный. У него въ университет, въ присутствіи товарищей вышла ссора съ Морковниковымъ и, въ пылу пикировки, онъ обозвалъ того «лавочникомъ». Морковниковъ пріосанился, прищурился и отвчалъ:
— Я, конечно, лавочникъ. И отецъ мой лавочникъ. И ддъ былъ лавочникъ. Скоро сто лтъ, какъ миткалями торгуемъ. Но двками никогда не торговали. A вы, боляринъ Сарай-Бермятовъ, своею Епистиміею и оптомъ, и въ розницу промышляете.
Едва ихъ развели, и загудла по студенчеству молва о предстоящей дуэли…
