Такова была маменька любимца Епистиміи, Гришутки Скорлупкина. Самъ онъ росъ мальчикомъ не очень крпкаго здоровья — обыкновеннымъ мщанскимъ ребенкомъ, потомкомъ поколній бдныхъ и переутомленныхъ, который, хотя бы родился и въ сытой семь, долженъ расплатиться за недоданіе, истощеніе и алкоголизмъ предковъ и рахитизмомъ, и золотухою, и предрасположеніемъ ко всякимъ, изнуряющимъ организмъ, недомоганіямъ. Половина, если не больше, такихъ ребятъ уходить на кладбище въ младенческомъ возраст, добрую четверть уносятъ туда же возрастъ возмужалости и молодая чахотка. Но т немногіе, чья натура выдержитъ вс напасти и испытанія скверной наслдственности до періода совершенной зрлости, за тмъ, словно попавъ въ рай посл мытарствъ, становятся жилистыми здоровяками и обыкновенно живутъ, не зная, что такое болзнь, уже до самаго послдняго, призывного къ смерти, недуга. Сейчасъ, въ свои двадцать три года, Григорій Скорлупкинъ не боится искупаться въ проруби, но въ дтств своемъ — какихъ только болзней не перенесъ онъ! И корь, и втряная оспа, и дифтеритъ, и скарлатина… словно горло что-то такое поганое въ организм ребенка, чему надо было выболеть и выгорть, чтобы сталъ онъ изъ хилаго заморыша крпкимъ, хотя и неказистымъ изъ себя, молодцомъ.
Очень хотлось Епистиміи отдать племянника въ гимназію, да не позволило здоровье, принизившее его умственныя способности надолго и настолько, что и въ городскомъ-то училищ онъ еле-еле тащился.
— Вы только напрасно мучите ребенка, — говорили Епистиміи доктора, — онъ сейчасъ не «не хочетъ», a «не можетъ» заниматься. Отложите на время всякія заботы объ умственномъ его развитіи, дайте ему возстановить свои физическія затраты. A за будущее не бойтесь: оправится, — станетъ такимъ смышленымъ, что обгонитъ всхъ умниковъ….
Епистимія не слушалась и настаивала, чтобы Гришутка учился и учился, слезами плакала и на голосъ выла съ нимъ вмст надъ книжками учебными, но отъ книжекъ не отпускала. A Соломонида, недовольная нервною суматохою въ дом, проклинала и ее, и сына, и Евся покойника, и всхъ, кто выдумалъ эту проклятую науку, которая не хочетъ лзть парню въ мозги, a — если и влзетъ, то парень «заучится» и станетъ на вкъ не человкъ.
Не Соломонид, конечно, было убдить Епистимію, и, въ самомъ дл, можетъ быть, уходила бы тетка племянника отъ большой любви къ нему, но выручилъ Симеонъ, съ которымъ теперь Епистимія встртилась, посл его возвращенія изъ Москвы и постояннаго поселенія въ город, очень спокойно, почти дружелюбно, точно никогда между ними не было ничего худого.
Примтилъ какъ то разъ Симеонъ блдное сонное лицо Гришутки, мутные глаза, открытый ротъ, приглядлся къ вялымъ его движеніямъ, прислушался къ гнусавому лнивому голосу и глухому неохотному смху, — и сказалъ Епистиміи:
— Ты племянника, повидимому, въ блаженненькіе готовишь? Мой теб совтъ: бери его изъ училища. Схватить воспаленіе мозга — поздравляю: не покойникъ, такъ дуракъ на всю жизнь…
— Симеонъ Викторовичъ! Батюшка! Да какъ же быть то? Я покойнику Евсю слово дала…
— Такъ, вдь, не морить сына его ты слово дала, a человкомъ сдлать. Говорятъ теб доктора: надо подождать, — ну, и жди…
— A покуда-то, Симеонъ Викторовичъ, куда я съ нимъ? Домъ нашъ, вы знаете, — отъ сестрицы моей, Соломониды Сидоровны, въ ныншнемъ ея настроеніи, и умный помшается въ разум…
— Въ мальчики отдай, — посовтовалъ Симеонъ. — Пусть пріучится къ какому-нибудь торговому длу. Головы не утомить, a тломъ и смекалкою разовьется. На этомъ пути тоже человкомъ стать очень возможно. Для мщанина еще лучше, чмъ на всякомъ другомъ. Вдь наши то дворянскія карьеры для него, все равно, закрыты. A захочешь образовать его, — время не ушло: взрослый и здоровый въ мсяцъ усвоить то, что больной ребенокъ едва осилитъ въ годъ…
— Бьютъ мальчиковъ хозяева то, — тоскливо говорила Епистимія, — не кормятъ…
— A ты найди такого, чтобы не билъ и кормилъ.
И нашла Епистимія даже эту рдкость; но все-таки даже авторитетъ Симеона не заставилъ бы ее отказаться отъ своихъ образовательныхъ цлей, если бы не подоспло тутъ одно дло… такое важное дло, что вся дальнйшая жизнь имъ опредлилась для Епистиміи, какъ и для многихъ другихъ людей, ей близкихъ. A ввязалась она въ то дло и стала его душою опять-таки ради племянника своего, любимаго Гриши Скорлупкина.
По смерти стариковъ, отношенія Епистиміи къ дому Сарай-Бермятовыхъ стали какъ будто тсне, a необходимость еще наглядне признавалась въ ней всми — отъ маленькой Зои, презлобной малютки, которую, когда она принималась ревть безъ слезъ на весь домъ, никто не умлъ унять, кром Епистиміи, до распутнаго студента Модеста, который въ сумеркахъ, съ особенной охотой ложился на колни кудрявою головою и поврялъ ей свои любовныя удачи и неудачи, мечты и бреды, сочиненные стихи и сказки.
