Конечно, и Симеонъ прошелъ черезъ обычныя лаврухинскія глумленія, включительно до милаго предложенія — красть, но въ мру… ха-ха-ха! не зарываться… иначе… ха-ха-ха! въ Сибирь упеку, хоть вы мн и родня… ха-ха-ха!
— Сколько же именно я могу красть? — спокойно спросилъ Симеонъ.
Лаврухинъ этою неожиданностью былъ сбитъ съ позиціи, но самолюбіе не позволило спасовать.
— Мн кажется, любезнйшій племянникъ, — ха-ха-ха! — что въ такихъ щекотливыхъ вопросахъ, — ха-ха-ха! — ршаетъ только своя рука владыка… ха-ха-ха!
— Нтъ, — еще спокойне возразилъ Симеонъ, — я въ дловыхъ отношеніяхъ своей руки-владыки не признаю. Надо обусловить. Вы предложили мн жалованье, дв тысячи рублей въ годъ. Этого мн по бюджету моему мало. Вы такъ любезны, что предлагаете мн добирать дефицитъ кражею. Я согласенъ. Такъ вотъ — сколько же вы разршаете мн красть?
Иванъ Львовичъ начиналъ терять почву подъ собою:
— Гмъ… — замычалъ онъ, еще не желая сдаться, — ха-ха-ха!.. оригиналомъ желаете казаться? Гмъ… ну, если въ размр годового жалованья? это васъ удовлетворить?
— Если жалованье будетъ больше, то да, конечно.
— Сколько же вы желаете?
— Три тысячи семьсотъ пятьдесятъ рублей.
— Что за странная сумма? Почему не четыре тысячи? почему не 3600?
— Потому, — сухо объяснилъ Симеонъ, — что я долженъ содержать четырехъ братьевъ и двухъ сестеръ. Если на каждаго изъ нихъ положить въ годъ по тысяч, a мн, какъ работнику, не грхъ взять себ и полторы, то выйдетъ…
Иванъ Львовичъ покраснлъ и перебилъ племянника уже безъ всякаго смха:
— Сосчиталъ-съ: семь съ половиною тысячъ, дважды 3750 рублей… Хорошо-съ… Можете… красть въ этомъ размр.
Съ того часа, какъ Симеонъ вошелъ въ управленіе лаврухинскими длами, оснила его одна идея:
— Во что бы то ни стало, покорить себ умъ и сердце этого презрительнаго старика и отнять его наслдство y Васьки Мерезова. Либо хоть добиться справедливаго раздла: половина ему, половина намъ.
«Намъ» скоро отпало, и онъ сталъ мечтать:
— Половина ему, половина мн.
Но напрасно укладывалъ онъ въ работу по лаврухинскимъ дламъ истинно желзную энергію и недюжинный талантъ, напрасно былъ безукоризненно честенъ въ отчетности, оправдывая экономіями втрое, вчетверо свою условленную «кражу», напрасно поднялъ дядины доходы, открылъ новые выгодные пути многимъ бездоходнымъ прежде статьямъ, напрасно умно и тонко угождалъ Ивану Львовичу, предупреждая его малйшія желанія. Не то, чтобы дядя вовсе не оцнилъ его стараній; но, стоило блудному сыну, Васькъ Мерезову, явиться изъ безпутныхъ отлучекъ, въ которыхъ онъ хронически пропадалъ, къ дяд хотя бы лишь метеоромъ, на полчаса, и хотя бы лишь для того, чтобы вдребезги съ нимъ поругаться, — и все положеніе, которое Симеонъ считалъ уже завоеваннымъ y Ивана Львовича, разсыпалось пескомъ. Онъ чувствовалъ, что Мерезовъ просто такъ вотъ и стираетъ его съ вниманія старика своею безалаберною, полупьяною рукою, точно ненужную запись съ аспидной доски. И, быть можетъ, всего досадне было, что самъ то Вася нисколько о томъ не старался: ему и въ голову не приходило считать Симеона своимъ соперникомъ въ дядиной любви и капиталахъ, относился онъ къ кузену дружески, искренно сожаллъ, что тому такъ трудно живется, и даже неоднократно предлагалъ взаймы денегъ — «для кузинъ».
— Получить наслдство, — пожалуй, еще расщедрится великодушно, — со злобою думалъ Симеонъ, — выброситъ на голодные зубы тысячъ десятокъ, другой. A ужъ что управляющимъ оставитъ и даже жалованья прибавитъ, въ томъ не сомнваюсь… благодтель! широкая натура, чортъ бы его побралъ!
Мерезовъ къ ждущему его наслдству относился съ безпечностью человка, настолько увреннаго, что оно — его фатумъ, что даже какъ-то стыдно ему передъ людьми: словно онъ — незаведенные драгоцнные часы, стрлка которыхъ дрогнетъ и двинется по циферблату только въ моментъ дядиной смерти. Дядя давалъ ему много денегъ, но кредитовался Мерезовъ еще шире, потому что жизнь велъ совершенно безумную. Но въ город находили это естественнымъ: еще бы! лаврухинскому наслднику иначе и нельзя!
Дядя зналъ вс похожденія и скандалы своего любимца, равно, какъ и его долги, и, хотя ругался явно, но втайн тоже благосклонно находилъ, что лаврухинскому наслднику иначе нельзя: самъ Иванъ Львовичъ не лучше чудилъ въ молодости, a если-бы не подагра, такъ и сейчасъ бы не прочь. И потому очернить Васю въ дядиныхъ глазахъ, ведя подъ него подкопъ сплетенъ, хотя бы и основательныхъ, было невозможно. Симеонъ это понялъ и не пытался. Напротивъ, чтобы нравиться дяд, онъ старался по возможности сблизиться съ Мерезовымъ. И, видя ихъ вмст, даже скептическій дядя задумывался про себя:
— Да неужели пріятели? Ха-ха-ха! Вотъ будетъ штука, если Симеонка этотъ, въ самомъ дл, порядочный человкъ?!
Симеона онъ смутно чувствовалъ и нкоторое время какъ будто боялся. Когда, спустя годъ посл своей рекомендаціи, старикъ Вендль самодовольно спросилъ старика Лаврухина:
— Ну, что вы скажете за моего молодого человка? Будемъ мы записывать въ вашъ альбомъ первую глупость Адольфа Вендля?
Иванъ Львовичъ задумчиво, безъ хохота, отвтилъ:
