Въ одинъ печальный день мстныя газеты огласили траурное объявленіе о скоропостижной кончин Адольфа Исааковича Вендля. Смерть пріятеля поразила Лаврухина страшно. Повліяла она и на Симеона, только иначе. На глазахъ его свершилось какъ разъ то, о чемъ онъ мечталъ, только — не по его адресу. Его университетскій товарищъ и близкій пріятель, Левъ Адольфовичъ Вендль, получилъ въ наслдство отъ отца громадное богатство. И зрлище этого «счастья», которое оказалось такъ возможно и близко, наполнило его мысли новою завистью и новою ршимостью.
Вскор посл смерти стараго Вендля старикъ Лаврухинъ сказалъ Симеону:
— Перезжай-ка, братъ, ко мн на житье, a то въ дом y меня Сахара какая-то… одн лакейскія рожи… скучаю… еще заржутъ… ха-ха-ха! боюсь…
— Вася же всегда при васъ, — осторожно возразилъ Сарай-Бермятовъ, котораго это предложеніе и обрадовало, и смутило, какъ шагъ, быстро приближающій къ задуманному завоеванію.
Старикъ нахмурился и сказалъ:
— Васька — онагръ, a не человкъ… Рыщетъ, да свищетъ… Вотъ уже десять дней, что я его не вижу, потому что онъ теноромъ въ цыганскій хоръ опредлился и необыкновенно серьезно относится къ своимъ служебнымъ обязанностямъ… A мн, старику, не съ кмъ словомъ обмняться… Да и по дламъ моимъ необходимо имть тебя ближе… Пожалуйста, перезжай… A то и дружба врозь…
Симеонъ исполнилъ желаніе старика. Сестеръ и меньшихъ братьевъ онъ устроилъ на житье въ учительскіе пансіоны, Модестъ былъ уже студентъ, Иванъ выходилъ въ офицеры. Старый Сарай-Бермятовскій домъ заколотили, a ключъ къ нему и надзоръ за нимъ получила любезноврная Епистимія.
Она въ это время стала относиться къ Сарай-Бермятовымъ не только напоказъ, но и въ самомъ дл много мягче, чмъ раньше. Подкупало ее то участливое вниманіе, съ которымъ относился къ ея Гришутк ровесникъ его, подростающій Матвй, и ровный, мягкій характеръ, вырабатывавшійся y старшей изъ двочекъ, Аглаи.
— Что-й-то, право? — изумлялась она, неизмнно встрчая со стороны двочки кроткую ласку, отзывчивую сердечность. — Словно и не Сарай-Бермятовская кровь… И на Лаврухиныхъ не похожа… Т вс злыдни, шпыни, коршунники… вонъ — Зойка въ ихъ родъ удалась… A Аглаюшка… ужъ не согршила-ли часомъ покойница Ольга Львовна съ какимъ-нибудь хорошимъ человкомъ?
Повліяло на нее и зрлище той энергіи, съ которою Симеонъ боролся съ бдностью, и ставилъ на ноги осиротвшую семью. Любовь къ нему давно угасла въ ея сердц, только злая тяжесть осталась отъ нея. Но тяжести было много и носить ее было трудно. И все, что могло облегчить и уменьшить эту тяжесть, было пріятно и принималось съ благодарностью. A въ числ такого было немаловажно сознаніе, что, хоть и растоптана ея молодость Симеономъ, да все же не вовсе безсердечному подлецу она себя подъ ноги кинула: вонъ какой вышелъ изъ него работникъ и дому старатель… Простить она ему ничего не простила и при случа сосчитаться была не прочь, но той настойчивой ярости, въ которой раньше кипли и смшивались въ ней отчаянія отвергнутой, но не умершей любви, и безсильной ненависти, уже не было; ее смнило не столько враждебное, сколько равнодушное и немножко злорадное любопытство: какъ Симеонъ вертится и выкручивается, — а, ну! «вывернись, попъ будешь!»
Къ тому же видла она, злорадно видла, что въ борьб своей Симеонъ страшно одинокъ. Онъ былъ изъ тхъ благодтелей семьи, отъ которыхъ благодянія принимаютъ, но благодарности за нихъ не чувствуютъ, и все, что они ни длаютъ для другихъ, вызываетъ въ этихъ послднихъ скоре досаду какую-то, удивленіе и скрытую насмшку. Семья, для которой тянулся онъ изъ послднихъ силъ, ршительно не любила старшаго брата. И больше всего т, кто чувствовалъ себя наиболе на него похожимъ: Модестъ, котораго коньякъ и ранній развратъ, быстро разлагали въ совершеннйшую и небезопасную дрянь; и волченокъ Викторъ, наоборотъ, съ четырнадцатилтняго возраста заковавшійся въ суровый аскетизмъ, неутомимый читатель серьезныхъ книгъ и мучитель напуганной фантазій гимназическихъ директоровъ и инспекторовъ, потому что изъ трехъ гимназій его удаляли за организацію кружковъ саморазвитія, которые до тхъ поръ принимались за кружки политической пропаганды, покуда, съ досады на придирки, въ самомъ дл, ими не стали… Этотъ мальчикъ, одинъ изъ всей семьи, почти ничего не стоилъ Симеону и раньше всхъ ушелъ изъ семьи, пробивая себ одиночную, суровую дорогу въ жизнь грошевыми уроками, перепискою, корректурою…
Глухое презрніе, которое Симеонъ чувствовалъ въ отношеніи семейныхъ къ труду своему, волновало его жестоко.
— Точно я имъ щепки даю, a не деньги, потомъ и кровью добытыя! — жаловался онъ другу своему Епистиміи Сидоровн, запираясь съ нею для совтовъ, совершенно какъ запирался покойный отецъ.
