— Пожалуй, есть, — подумавъ, протяжно молвилъ Симеонъ. — Только ужъ не первой молодости и свжести. A то и человкъ надежный, и женщина занимательная, и даже, какъ товарищъ скуки, не ударитъ въ грязь лицомъ, — можетъ и поговорить интересно, и почитать вслухъ, и въ пикетъ отлично играетъ, и въ шахматы, и, когда вамъ нездоровится, припарки сдлаетъ, и первую помощь подастъ… Но повторяю: немолода и уже порядкомъ увяла.
— Однако, не вовсе рожа? — хладнокровно вопросилъ Лаврухинъ.
— Напротивъ!.. Иконописна нсколько, но…
— Это ничего… ха-ха-ха!.. это я даже люблю, чтобы — подъ византійское письмо…
— Въ такомъ случа, найдете ее весьма привлекательною… глаза даже рдкой красоты…
— Другъ мой, — воскликнулъ старый циникъ, — тогда я ничего лучшаго и не желаю: это даже роскошь. Ибо я преслдую цли не эстетики, но физіологіи… Я вдь, слава Богу, русскій человкъ, милый мой Симеонъ. A слыхалъ ты выразительную русскую поговорку о рож, которую можно фартукомъ прикрыть? Это, братъ, эстетическая квинтъ-эссенція истинно-русскаго любовнаго романа…
И вотъ… — Епистимія въ «нянюшкахъ» при старомъ, больномъ, ршительно, хотя и медленно, пошедшемъ къ могил, Иван Львович Лаврухин. Ради этого она должна была разстаться съ Гришуткою и, такъ какъ не хотла доврить его Соломонид, то, въ самомъ дл, предпочла отдать въ мальчики знакомымъ купцамъ, хорошимъ людямъ.
— Ну, Епистимія, — думала она въ первые дни, когда убдилась, что успла заслужить совершенное благоволеніе Ивана Львовича, — теперь только не звать, будетъ богатъ Гришутка… Это не y Сарай-Бермятовыхъ — по мелочамъ… тутъ, при ум, сотнями и тысячами пахнетъ…
Шли недли, мсяцы, потомъ пошли годы. Иванъ Львовичъ день ото дня становился капризне, требовательне, сердите, a «нянюшка» не мнялась. Ровная, спокойная, безгнвная, всегда тактичная, Епистимія — и черезъ пять лтъ посл того, какъ вошла въ лаврухинскія палаты, — не сдлалась хоть сколько-нибудь фамильярне со старикомъ, a преданность и безкорыстіе свое доказала ему въ столькихъ выразительныхъ случаяхъ, что еще разъ поколебался дряхлющій скептикъ:
— Кой чортъ? Неужели я доживу до такого чуда, что на старости лтъ буду окруженъ порядочными людьми? Сперва Симеонъ, потомъ эта…
Симеонъ долго приглядывался къ Епистиміи, покуда ввелъ ее въ свой планъ. Онъ былъ простъ и даже формально — до извстной своей ступени — не преступенъ. Такъ какъ Иванъ Львовичъ, дряхля, пріобрлъ страсть, врне, болзнь многихъ стариковъ писать завщанія, то увеличивая, то уменьшая суммы, которыя онъ назначалъ Вас Мерезову, глядя по тому, какъ былъ имъ доволенъ, a остатокъ назначая на разныя просвтительныя и благотворительныя учрежденія, то надо было добиться того, чтобы однажды какое нибудь изъ завщаній этихъ онъ подписалъ въ пользу Симеона Сарай-Бермятова, a затмъ постараться, чтобы новыхъ завщаній уже не было, и это осталось послднимъ. Вотъ — какъ этого то достичь, чтобы посл завщанія въ пользу Симеона Иванъ Львовичъ не сдлалъ новаго, которымъ бы отмнилъ то, — и было самымъ мудренымъ. И это Симеону казалось даже невозможнымъ безъ преступленія. И, съ непріятнымъ содроганіемъ внутри себя, чувствуя себя почти маніакомъ охватившей его идеи, Симеонъ боялся сознаться самому себ, что, въ случа надобности, онъ готовъ и на преступленіе. Что же касается Епистиміи, она, съ тою ршительною легкостью, которая такъ свойственна женщинамъ большого характера одинаково на путяхъ подвига и злодйствъ, давно уже приняла за необходимость, что придется ей, рано или поздно, въ Симеоновыхъ и Гришуткиныхъ интересахъ, попоить Ивана Львовича чмъ нибудь такимъ, что прекратило бы навкъ его завщательныя вдохновенія, остроуміе и самые дни. Въ случа успха интриги, Симеонъ общалъ Епистиміи выплатить десять тысячъ рублей. Это ее втайн обидло: безъ награды и большой она, конечно, не надялась остаться, но ей хотлось, чтобы Симеонъ понималъ, что она для него не изъ за денегъ старается, и удостоилъ бы, съ уступкою своей барской спеси, быть съ нею въ ровныхъ товарищахъ, a не видть въ ней только продажную — за корысть, нанятую деньгами, слугу. Однако, не подавъ вида неудовольствія, она, съ насмшливою заднею цлью, спросила Симеона:
— Вы мн это и на бумаг напишете?
Симеонъ посмотрлъ проницательно и сложилъ пальцы правой руки въ выразительную фигу.
— Я, любезнйшая моя, не дуракъ и въ Сибири гнить отнюдь не желаю.
Большою бы глупостью имлъ право записать, кабы зналъ, Иванъ Львовичъ эту фразу Симеона Сарай-Бермятова о Сибири и дорого заплатилъ Симеонъ впослдствіи за фигу свою. Потому что, вмсто друга и союзницы, снова воскресилъ онъ въ Епистиміи оскорбленную женщину и тайнаго врага.
Подумала Епистимія:
— A для чего я буду стараться въ пользу этого Симеона? Поработаю-ка я лучше сама на свой коштъ. A его — чмъ я ему теперь помогаю — заставлю-ка лучше мн помогать…
И стала строить новую, свою собственную сть, тонкую, смлую, дальновидную, въ которой мало по малу завязли и Иванъ Львовичъ, и Вася Мерезовъ. и Симеонъ, и вс Сарай-Бермятовы.
A Симеону казалось, что Епистимія слушается только его и работаетъ только на него.
