Вести интригу противъ Васи Мерезова Симеону съ Епистиміей было легко: Вася небрежностью своей къ старику дяд самъ давалъ имъ оружіе въ руки. Но Епистимія никогда не выступала предъ Иваномъ Львовичемъ обвинительницею Васи: напротивъ, защищала его отъ слуховъ и сплетенъ съ такою энергіей, что казалась даже въ него влюбленною…
— Ну, еще бы! — дразнилъ ее старикъ, втайн довольный, что предъ нимъ оправдываютъ его любимца, — Васька бабникъ… Конечно, за него вс бабы горой.
Съ Симеономъ Епистимія была преднамренно и условленно холодна, почти враждебна. Когда Иванъ Львовичъ спрашивалъ ее о причинахъ, она откровенно разсказала, что значилъ въ ея жизни Симеонъ. Открыть, что Симеонъ и Епистимія тайные враги, между которыми не можетъ быть заговора, было пріятно подозрительному старику.
A Вася Мерезовъ, тмъ временемъ, увлекался безъ ума, безъ памяти новою губернскою красавицею, Эмиліей едоровной Вельсъ. Бывшая гувернантка двочекъ Сарай-Бермятовыхъ и любовница Симеона, посл нсколькихъ лтъ авантюръ и сомнительнаго образа жизни въ Петербург и за-границею, вдругъ явилась на родину, въ качеств «помпадурши» вновь назначеннаго генералъ-губернатора, куртизанкою столь высокаго полета и тона, что провинція рты поразинула, a молодежь поголовно влюбилась, — Вася же Мерезовъ больше всхъ… A красавица надменно говорила, что скучне города не знавала, — одинъ на весь городъ шикарный человкъ — Вендль, да и тотъ горбунъ… Вася Мерезовъ изъ кожи вонъ лзъ, чтобы доказать Эмиліи едоровн, что онъ тоже чрезвычайно шикарный человкъ, но красавица убждалась что то туго… Траты Вася сталъ позволять себ такія, что даже Иванъ Львовичъ сталъ морщиться, a ужъ имени Эмиліи едоровны, ради которой творились вс эти безумства, онъ слышать не могъ безъ пны y рта…
И вотъ пришла ему въ голову идея: впервые въ жизни пугнуть любимаго Васю серьезно — безъ обычнаго шума и крика, кончающихся примиреніемъ, съ тмъ, чтобы завтра все началось сызнова по старому. Онъ призвалъ Васю и спокойно объяснилъ ему, что усталъ терпть, и что Вас недурно бы помнить: не монополистъ онъ какой нибудь по чаемому наслдству, есть y Ивана Львовича племянники и помимо его.
Вася немножко призадумался, но очень мало: въ голов y него звучала первая ласковая фраза, вчера сказанная ему Эмиліей едоровной:
— На дняхъ я ду за границу… одна… хотите быть моимъ спутникомъ?
Хотлъ ли онъ! Съ того времени, какъ услышалъ, онъ только и длалъ, что ломалъ голову, гд найти ему денегъ на этотъ соблазнительный вояжъ…
Разсянно выслушалъ онъ дядины нотаціи, промурлыкалъ что то о непремнномъ намреніи исправиться, a самъ поскакалъ къ Вендлю — разживаться прогонами.
— Послушай, — сказалъ ему Вендль, — я дамъ теб денегъ, мн для тебя не жаль… Но, Вася, ты играешь въ опасную игру… Вчера y меня былъ Симеонъ Сарай-Бермятовъ… Ты знаешь, какой онъ благородный человкъ… Ну, и онъ въ страшномъ смущеніи… Говорить, будто Иванъ Львовичъ такъ золъ на тебя за Эмилію, что грозитъ лишить тебя наслдства и отдать все ему. И это страшно его испугало и взволновало, такъ какъ спорить съ бшенымъ старикомъ онъ не можетъ: того, при каждомъ противорчіи, того гляди, кандрашка хватить, — а, между тмъ, при вашихъ хорошихъ отношеніяхъ, ему въ высшей степени непріятно…
— A чортъ съ нимъ! — съ безпечностью возразилъ Мерезовъ, — лишитъ, такъ лишитъ… Прокачусь съ Эмиліей въ Парижъ и по озерамъ… Это — одинъ разъ въ жизни, a жизнь, брать Вендль, не велика.
— A капиталъ?
— Выиграю въ Монтекарло.
— Ахъ, Васька! Васька!
— Вендль, милый! Знаешь ли ты, какой я человкъ? Мою душу надо понимать.
— Быть теб на мостовой, Вася.
— Ну — въ актеры пойду, ну — въ акробаты, таперомъ въ публичный домъ… Или y меня талантовъ нтъ?… Да вретъ старикъ: не лишитъ…
И на той же недл позд на Варшаву умчалъ его въ Берлинъ, гд онъ долженъ былъ встртиться съ Эмиліей…
Иванъ Львовичъ серьезно взбсился. Сгоряча онъ, дйствительно, призвалъ нотаріуса и составилъ завщаніе, по которому все свое состояніе отдавалъ племяннику Симеону Викторовичу Сарай-Бермятову, мелкія суммы его братьямъ и сестрамъ, a Вас Мерезову — всего лишь 25.000 р. деньгами и кое какія завтныя родовыя вещи. Тщетно отговаривала его Епистимія отъ этого шага. Разсвирепвшій старикъ ничего не хотлъ слышать и разлютовался до страшнаго припадка грудной жабы, послдствія котораго уложили его въ постель на цлыя три недли. Когда онъ оправился, Епистимія очень ршительно и смло заговорила со старикомъ, что онъ слишкомъ жестоко обидлъ Васю, и такъ нельзя…
— Ты глупа, — отвтилъ Иванъ Львовичъ, — я хотлъ ему только острастку дать… Конечно, все его будетъ… Неужели ты вообразила, что это серьезно?
