Вокруг него тут же вспыхнула вспышка камеры, журналисты наперебой выкрикивали вопросы:
— Господин Владимиров, что вы можете сказать в свою защиту?
— Это ошибка или признание вины последует?
— Что будет с вашим Центром?
Но он не отвечал. Его молчание говорило громче любых слов.
Сцена закончилась тем, как его аккуратно, но твёрдо усадили в служебный автомобиль, а дверца с глухим стуком закрылась, отрезая его от взглядов толпы. Камера вновь переключилась на диктора, который продолжил репортаж:
— Смотрим, друзья, Ура. ру, Коммерсант и АиФ выпустили большие статьи о махинациях Владимирова, — едва скрывая удовлетворенную улыбку, заметил Василий. — Попался, паук!
Я уткнулась лицом в плечо Игоря, на лице которого сияла счастливая улыбка.
Свободна. Наконец-то действительно свободна.
Это осознание пришло не сразу. Оно не обрушилось на меня лавиной эмоций, как я ожидала. Не вызвало слёз радости или крика облегчения.
Вместо этого внутри было странное, пустое пространство.
Мне было и радостно, и страшно одновременно.
Одно я знала точно — паутина, что удерживала меня целый год рассыпается пеплом, опадает, исчезает, даря свободу. Горькую, сложную, но свободу.
Василий подошел ближе и внезапно тоже обнял меня, забирая у Игоря. Тот возражать не стал, отступил на пару шагов назад.
— Все, голубка, — тихо сказал Вася, — теперь расправляй крылья. Лети высоко, Лиана, и не оглядывайся назад.
— Спасибо, — прошептала я ему.
За спиной, у края веранды, стоял Аркадий. Он молча смотрел в лес, но его глаза говорили больше, чем могли бы любые слова. Там стояли слёзы. Непролитые, страшные, тяжелые, но в то же время — это были слёзы облегчения.
Катя, до этого державшаяся в стороне, вдруг фыркнула, нарушая нарастающую тишину.
— Ну, пиздец у нас мужики с тобой, — буркнула она, стрельнув в меня взглядом. Глаза её тоже подозрительно блестели, но она, как всегда, держалась бодро. — Пошли, сделаем им чаю и успокоительного, голубка.
Она хмыкнула, качая головой.
— А то они нам тут устроят…
Я вдруг поняла, что улыбаюсь.
Это было самое тяжёлое лето в моей жизни. Лето, которое заставило меня окончательно повзрослеть, открыть глаза на реальность и столкнуться с правдой, от которой я так долго пыталась убежать. Лето, когда я собирала себя по осколкам — не только своё тело, но и свою жизнь, свои мечты, свою прежнюю любовь к миру, которую мне пришлось заново искать.
Мой организм, как и психика, был измотан до предела. Несколько недель ушло только на то, чтобы восстановиться физически: набрать нормальный вес, стабилизировать уровень железа в крови, следить за давлением, принимать витамины. Но даже это было ничем по сравнению с тем, через что мне пришлось пройти эмоционально. Каждый новый день приносил всё больше осознания того, в какую бездну я угодила и насколько глубоко оказалась в ней увязшей.
Но самое сложное было впереди.
Мне пришлось бороться за наследие отца. Это было не просто юридическое разбирательство — это было ощущение, будто я заново отстаиваю право на своё прошлое, на память, на то, что было дорого мне и моей семье. Бабушка смогла отбить его научные разработки и патенты, не позволив уничтожить его интеллектуальный труд, но огромная часть нашего имущества была потеряна.
Квартира, которую я так любила.
Сбережения на счетах.
Машина мамы.
Практически всё, что могло бы стать опорой в этом хаосе, оказалось упущенным.
Мама, находясь под полным контролем Натальи, не задумываясь подписывала бумаги, которые та подсовывала ей одна за другой. Она не понимала, что делает. Или понимала, но не могла сопротивляться.
Но, к счастью, бабушка — моя умная, любимая, мудрая и сильная бабушка — не позволила нам остаться ни с чем. Когда она убегала из квартиры, держа Беату на руках, она не только спасала мою дочь, но и сделала то, о чём я даже не подумала бы в тот момент. Она забрала из сейфа все документы, которые ещё могли нам пригодиться, все наличные деньги, которые там были. Но самое главное — она забрала договор дарения на землю, тот самый, который я, в своей наивности, составила для Максимилиана. Если бы он попал в чужие руки, папин подарок мне был бы утрачен навсегда.