Я долго не могла смотреть бабушке в глаза. Когда через неделю после ареста Владимирова Игорь привёз меня к ней домой, я сидела в машине, вцепившись пальцами в ремень безопасности, и не могла заставить себя выйти. Мне было страшно. Сердце билось так, будто его загнали в угол, в глазах стояла сухая, жгучая боль. Я боялась увидеть осуждение, разочарование, услышать слова, которые сама говорила себе сотни раз:
Но Игорь не дал мне остаться в этом страхе. Он просто взял меня за руку — крепко, уверенно, не давая ни единого шанса спрятаться. Я глубоко вдохнула, открыла дверцу машины и шагнула вперёд, прямо в объятия той, что любила меня больше жизни. Бабушка прижала меня к себе, так крепко, будто хотела забрать всю мою боль, всю усталость, всё, что я пережила. Она не говорила слов упрёка, не обвиняла, не расспрашивала. Она просто гладила меня по волосам и тихо повторяла:
— Всё хорошо, девочка моя. Всё хорошо… Ты дома.
Я обнимала ее в ответ, и не могла сказать ни единого слова. У меня не было оправданий себе, хотя там, в доме Кати, Василий много раз повторял мне, что моя вина во всей этой каше — минимальна.
Не только ее объятия ждали меня в ее доме. Туда же приехали и родители Игоря, привезя мне мою дочь. Лариса Петровна, эта удивительная, миниатюрная, уютная женщина с мягкими чертами лица, почти силой вытащила меня из бабушкиных объятий в свои. Она прижала меня к себе, её руки были тёплыми, надёжными, настоящими. Я вдохнула её запах — что-то домашнее, знакомое, напоминающее тепло, которое бывает только рядом с матерью. Ее темные, такие знакомые глаза светились невероятной любовью, уважением и сочувствием. Не жалостью, столь постыдной для меня, а именно сочувствием, тем, что дает понять: ты не один, ты не виноват, ты жертва, но ты сильная, ты справилась и ты — жива.
Отец Игоря стоял чуть в стороне, держа на руках аукающую Беату. Держал правильно, бережно, надежно. Когда она хватала его за ворот рубашки, улыбался, глядя на малышку с невероятной нежностью. Я переводила глаза с Игоря на его отца в удивлении. Оба были высокими, широкоплечими, с уверенной, даже слегка тяжеловесной походкой, но на этом их сходство заканчивалось.
Лицо Игоря было почти идеальным: чёткие скулы, правильные черты, выразительные глаза, которые умели быть и холодными, и обжигающими, в зависимости от ситуации. Он выглядел так, будто мог запросто украсить рекламную обложку дорогого мужского бренда.
А вот его отец…
Его лицо напоминало добродушного, краснощёкого дровосека. Черты грубее, резче, в них не было той отточенной симметрии, что была у сына. Светло-зелёные глаза смотрели тепло, по-домашнему, а русые, уже немного тронутые сединой волосы делали его даже моложе, чем, возможно, он был. В нём читалась основательность, сила, но не та, что давит авторитетом, а та, что создаёт ощущение защиты и надёжности.
Я смотрела на них обоих, на то, как по-разному они выглядели, но при этом понимала: внутри, где-то глубже внешности, их объединяло куда больше, чем можно было увидеть сразу. Когда Игорь забрал у отца Беату, я слегка вздрогнула, но они обменялись быстрыми, похожими на внутренний диалог между отцом и сыном взглядами. Игорь подхватил мою девочку легко, словно делал это уже сотни раз, но в его взгляде промелькнуло что-то новое. Лёгкое любопытство, скрытый интерес, но главное — нежность. Он смотрел на неё так, как человек, внезапно осознающий, что перед ним не просто ребёнок, а крошечное, живое существо, имеющее значение.
Беата не раздумывая схватилась за его запястье, её маленькие пальчики крепко сомкнулись на дорогих часах. Она с любопытством подёргала их, будто изучая.
Игорь тихо засмеялся, и от этого смеха у меня перехватило дыхание. Он подошел ко мне и осторожно передал дочку. Как только Беата оказалась у меня на руках, мир сузился до её маленького тёплого тельца, до её дыхания, до того, как она прижалась ко мне, будто чувствовала, как сильно я нуждаюсь в этом моменте. Мне казалось, что сердце вот-вот разорвётся от того вихря чувств, что нахлынули на меня.
Боль — за всё, что она пережила. Нежность — такая сильная, что от неё сжималось горло. Страх — что я снова могу её потерять. Желание никогда больше не выпускать её из рук, оградить от всех бед, всех страданий, всего, что может причинить ей боль. Тепло, радость, облегчение — они смешивались с острым осознанием: она здесь, со мной, жива, здорова, а значит, всё будет хорошо.
Я смотрела в её маленькое личико и тихо плакала.
Словно смилостивившись надо мной, судьба подарила ей не черты Владимирова, а черты моего отца. Она была его крошечной, изящной копией. Такой же тонкий, аккуратный носик, такие же выразительные глаза, в которых уже сейчас читался характер.
Я погладила её по щеке, а она что-то невнятно пробормотала, цепляясь за мой палец.
Игорь ничего не сказал. Он просто шагнул ближе, поцеловал меня в висок и обнял нас обеих.