Роменский бледно улыбнулся одними уголками губ, но ничего не ответил. Он продолжал есть молча, спокойно, словно ему было безразлично, что происходит за столом. Но я видела, как едва заметно напряглись его плечи.
— А что ещё тебе нельзя, Лиана? — снова обратился ко мне Василий, с непринуждённой дружелюбностью, которая только больше пугала. — Скажи… так, на всякий случай. А то вдруг приготовим что-то, а тебе нельзя.
Он сделал паузу, улыбнувшись, и добавил с явным наслаждением:
— Голодной ходить — не самое приятное чувство, правда же?
Я стиснула зубы, взяла себя в руки и, не поднимая взгляда от своей тарелки, ровно ответила:
— Нельзя жареное, мучное, сладкое, жирное. Газировку, фастфуд, консервы. Всё, что может вызвать скачки сахара или привести к проблемам с весом.
Василий приподнял брови, усмехнувшись:
— Так строго? А, — он подцепил кусочек помидора, посмотрел на него внимательно, и спросил, — а напомни ка мне, сколько в тебе живого веса, а?
Я стиснула зубы.
— Сейчас 42 кг, — озноб становился все сильнее.
— 42 кг, — вздохнул Василий, — при росте 165 см. Да ты толстуха, Лиана, — выдал он, запивая еду колой. — Колобок на ножках, как я посмотрю. Как ты еще ходишь, при таком весе?
Мне захотелось ударить его.
— А скажи-ка, милая, — как ни в чем не бывало продолжал Василий, — до родов ты сколько весила? До беременности?
— 45… - на глаза навернулись злые слезы.
— Какой кошмар, — вздохнул Василий. — Наверное была толще всех в университете?
— У меня была сложная беременность, — совсем не понимая зачем вообще что-то объясняю. — У меня мог быть резус-конфликт, поэтому подбирали питание.
— А, ну этим, конечно, все объяснимо, — издевательски протянул Василий.
Я бросила ложку на стол.
— Зачем я здесь? Что вам обоим надо? Хотите денег? Патенты отца? — голос мой звенел от сдерживаемых слез обиды, унижения и страха.
— Оу, разошлась-то как, — Василий салфеткой вытер губы, — спокойнее, голубка. Смотри какой вечер, птицы поют, лес рядом. А воздух какой чистый….
От его слов затрясло еще сильнее, руки уже ходили ходуном на столе. Сгорбившись, я смотрела на тарелку, чувствуя, как глаз покатились слезы, оставляя дорожки на щеках и носу. Поднять голову сейчас казалось невыносимым.
Роменский, до этого момента остававшийся молчаливым наблюдателем, вдруг встал. Я невольно вздрогнула, ожидая чего-то — нового приказа, угрозы, может быть, даже удара. Но он молча ушёл в дом, оставляя после себя напряжённую тишину.
Я не успела даже осознать его отсутствие, как он уже вернулся. В руках у него была тёплая куртка, тёмная, чуть великоватая, пахнущая чем-то чистым, свежим, но с лёгкой примесью дыма и земли.
Не сказав ни слова, он накинул её мне на плечи.
Я дёрнулась, словно от удара, сжалась.
Тёплая ткань тяжело легла на плечи, накрывая, отрезая от прохладного воздуха, словно предлагая защиту. Но я знала, что никакой защиты не было. Роменский вернулся на своё место, сел так же спокойно, как и до этого, будто ничего не произошло.
— Спрашиваешь зачем ты здесь, да, голубка, — Василий наклонился ко мне ближе, сложил руки замком и посмотрел в глаза. — Я бы это тоже хотел знать, Лиана. Как твоя жизнь повернула так, что ты оказалась здесь? И главное — когда? А еще важнее — по чьей воле.
На этих словах Роменский резко и зло выдохнул, как будто пытался сдержаться, но промолчал.
Я почувствовала, как что-то изменилось в его позе — его плечи напряглись, челюсть сжалась, но он снова не вмешался, не бросил ни слова. Просто отвернулся, уставившись в сгущающиеся за деревьями сумерки.
— И мы выясним это, Лиана, — покачал головой Василий, а после вернулся к еде. — А мясо все-таки придется съесть. Голодные обмороки и трупы мне здесь не нужны, так что, будь добра, ужинай нормально.
При этих словах я поняла, что спорить бесполезно, просто взяла пальцами нарезанное мясо и положила в рот, зажмурившись от неожиданно яркого вкуса сочного, пропеченного, хрустящего кусочка.
Я лежала в темноте своей комнаты и прислушивалась к тихим, успокаивающим звукам за окном: пение вечерних птиц, стрекот насекомых в траве. Мне было страшно, но еще больше в голове царил настоящий хаос. Что за игру затеял Роменский, что он хочет от меня? Он уже взял все, что мог, что ему еще нужно?
За поздним обедом, точнее ужином я доела мясо, не смотря на то, что чувствовала себя проигравшей, виноватой. Макс всегда учил быть сильной, уметь справляться со страхами, а я снова и снова не могла взять себя в руки. За ужином мы больше не говорили, словно Василий совсем потерял ко мне интерес. А Роменский…. Он ничего не решал, ничего не комментировал. Он ел молча, с отсутствующим выражением лица, словно его вообще не было с нами. Иногда я ловила себя на том, что смотрю на него, пытаясь понять, что скрывается за этой отстранённостью, но он не выдавал себя ничем.