Свершавшееся в тот час, в ту минуту, в том месте с несравненной точностью совпадало с идеалом его юности, с вершиной, зенитом его мечты. Город никогда не казался ему таким прекрасным, как в ту ночь. Джордж впервые видел, что, по сравнению с другими города shy;ми мира, Нью-Йорк – величайший город ночи. Ночью он дости shy;гал изумительного, несравненного очарования, некоей новой кра shy;соты, созвучной месту и времени, с которыми не могли сравниться никакие другие место и время. И внезапно Джордж осознал, что красота других ночных городов -Парижа, раскинувшегося под холмом Сакре-Кер огромной, таинственной россыпью огней, мер shy;цающего дремотными, манящими, таинственными цветами ночного великолепия; Лондона с его дымчатым ореолом туманного света, странно волнующего, потому что он так громаден, так затерян в беспределъности – обладает в каждом случае своей неповторимос shy;тью, восхитительной и непостижимой, но до этой ей далеко.
Город сиял в обрамлении ночи, и Джорджу он никогда еще так не радовал глаз. Это был жестокий город, но и приятный, свирепый, но и очень нежный; был неуютной, суровой, ужасаю shy;щей катакомбой из камня, стали, тоннелей в скале, нещадно из shy;рубцованной светом, был грохочущей ареной непрестанной вой shy;ны людей с механизмами; и вместе с тем он дышал приветливос shy;тью и добротой, был так же исполнен сердечности, страсти, люб shy;ви, как и ненависти.
И даже небеса, обрамлявшие Нью-Йорк, сама ткань ночи, ка shy;залось, обладали архитектурой, духом его неповторимости. Джордж видел, что город это северный: очертания его были глав shy;ным образом вертикальными. В нем даже ночь, характер темно shy;ты имели особое строение, особую архитектуру. Здесь ночь в от shy;личие от парижской или лондонской, более округлых, мягких, дремотных, была устремленной вверх, жесткой, обрывистой, от shy;весной, властной. Здесь все было резким. Город пламенел огнями свирепо и вместе с тем очень ласково. В этой высокой прохлад shy;ной ночи поразительно и прекрасно было то, что, будучи такой суровой и властной, такой надменно-грозной, она была вместе с тем и очень нежной; здесь в ночах, даже самых ледяных, были не только жесткая сталь, но и дыхание апреля: ночи могли быть бес shy;церемонными, жестокими, и, однако, в них неизменно ощуща shy;лось предчувствие легких шагов, сиреневой тьмы, чего-то быст shy;рого и мимолетного, почти досягаемого, вечно ускользающего, чистой, как апрель, девушки.
Здесь, в этой накрывшей город феерии ночи, огни были рас shy;сеяны, как звезды. Джорджу внезапно предстало видение города, ошеломляющее своей красотой. Ему почудилось, что вокруг ни shy;чего нет, кроме чарующей архитектуры тьмы, усеянной звездами множества огней. О зданиях он забыл: они словно бы перестали существовать. Казалось, сама темнота создала узор из звездной пыли этого множества огней, они были разбросаны по одеянию ночи, словно драгоценные камни, искрящиеся на платье той та shy;инственной Елены, что вечно пылает в крови мужчин.
И великолепие их было невероятным. Огни сверкали перед ним, парили над ним, поднимались несомкнутыми цепями, бы shy;ли рассеяны по невидимой стене, возносились к самым верши shy;нам ночи, были вправлены в само облачение темноты, бесплот shy;ные, невесомо висящие, однако неподвижные, как кирпичи в стене, то был мир тьмы, невидимый, освещенный по случаю ка shy;кого-то вечного праздника.
Джордж был ясен и лучезарен, как пламя: лицо его сияло со всей чистотой радостной юности. Он был взбудоражен той не shy;сравненной, благородной восторженностью юноши, которая приходит столь редко и которую впоследствии он уже не в силах обрести вновь. То был миг, когда все вино жизни словно бы вли shy;лось в его вены, когда сама его кровь превратилась в вино жизни, когда он обладал всем, что в жизни есть – ее силой, красотой, состраданием, нежностью и любовью, всей ее ошеломляющей поэзией – когда все это принадлежало ему, вошло в самый центр белого накала его юности, торжествующего сознания собствен shy;ного успеха.
Тот час говорил с Джорджем своими безмолвными языками, и внезапно он услышал песнь всей той земли:
