Он, вяло, угрюмо глядя в пол: Хорошо! Ты права! Твоя взяла, ладно!
Она, вспылив: О, ради всего святого! Да скажи что-нибудь другое! Не мямли «ладно, ладно», как идиот! – Потом резко, вла shy;стно: – Смотри на меня, когда разговариваешь со мной! – Раздраженно: – Ради Бога, возьми себя в руки и постарайся быть взрослым! Не веди себя, как ребенок!
Он, как и прежде: Ладно! Ладно! Твоя взяла!
Она, медленно, с жалостью: Жалкий – слепой – дурачок! По shy;думать только, хватило ума напуститься на единственную, кто те shy;бя любит… обожает… которая может так много дать тебе!.. И ты хотел выбросить это бесценное сокровище!.. Хотя я столько знаю, – ударяет себя в грудь – хотя я храню это Великое в себе – здесь!здесь!.. готова отдать его тебе… Великое Сокровище все shy;го, что вижу, чувствую, знаю… попроси, и оно твое… целиком твое… только твое… величайшее сокровище, какое только может получить человек… вся красота и великолепие, способные питать твой гений… и все это выброшено, пущено на ветер… лишь отто shy;го, что ты по дурости не хочешь взять этого… Лишь оттого, что ты по слепоте и невежеству не желаешь это видеть, использовать, взять то, что само идет в руки! О, какое дурное, бессмысленное, греховное упущение – хотя я хочу отдать все это тебе, вывернуть ради тебя душу наизнанку… предоставить тебе все громадное со shy;кровище своего существа – а ты отвергаешь его, потому что со shy;вершенно глуп – слеп - и невежествен!
Он, вяло, с унылым вздохом: Хорошо! Хо-ро-шо! Твоя взяла! Ты права! Во всем.
Она, бросает на него пристальный, язвительный, вызываю shy;щий взгляд, потом говорит спокойно, без обиняков: Послушай! Ты не пьяный?.. Не пил?
Он, устало, угрюмо: Нет. Не пил. Ни капли. – Уныло: – В до shy;ме ничего нет.
Она, резко, пытливо: Ты уверен?
Он: Конечно, уверен.
Она: Ты ведешь себя так, словно выпил.
Он: Говорю же, не пил. – Угрюмо задумывается, потом вдруг ударяет себя кулаком по колену, с мрачной решимостью подни shy;мает взгляд и кричит: – Но, клянусь Богом, выпью!.. И не кап shy;лю! – Потом неторопливо, с нарастающей твердостью: – Пойду и напьюсь, как весь британский флот! Ей-богу, напьюсь, даже ес shy;ли это будет моим последним поступком в жизни!
Она: Ты завтракал?
Он, угрюмо: Нет!
Она: Съел хоть что-нибудь за весь день?
Он: Нет.
Она: Тебе, разумеется, надо поесть. Глупо портить здоровье та shy;ким образом… Хоть ты и прогоняешь меня, я буду о тебе беспо shy;коиться… Во всяком случае, я следила, чтобы ты ел вовремя – ты должен это признать!.. Кто теперь будет тебе стряпать?… Сам не будешь, я знаю. – Язвительно: – Может, кто-то из девок, кото shy;рых приводишь… – Злобно: – Черта с два! – Негромко, сарка shy;стически: – Представляю, как они возятся на кухне!
Он молчит.
Она, нерешительно: Хочешь, приготовлю небольшой ленч? – Торопливо: – Я не останусь, сразу же потом уйду… знаю, ты не хо shy;чешь больше меня здесь видеть… но если приготовлю поесть тебе перед уходом… по крайней мере, буду знать, что ты сыт… не стану потом об этом беспокоиться. – Затем с легкой ноткой сожаления:
– Жаль, конечно, что все эти хорошие продукты придется выбро shy;сить… тем более, что на свете голодает столько людей… Но, – лег shy;кое пожатие плечами, кривая улыбка, нотка обреченности в голо shy;се, – раз ты к этому так относишься, ничего не поделаешь.
Он, поднимая взгляд после недолгого молчания: – О каких это хороших продуктах ты говоришь?
Она, с деланной беззаботностью: А, о тех, что купила в южной части Манхеттена… Думала, поедим вместе… Считала, что у нас так заведено… дожидалась этого… но раз ты хочешь, чтобы я ушла, – вздыхает, – что ж, так тому и быть! – Указывает подбородком на большую продуктовую сумку на столе. – Делай с ней, что хочешь – выброси в мусорный бак – отдай дворнику… Жаль, не сказал сразу, что намерен так поступить… Это избавило бы меня от хлопот.
Он, опять угрюмо помолчав, поднимает взгляд и с любопыт shy;ством смотрит на сумку: Что в ней?
