А свет появляется и меркнет, тускнеет и исчезает, кошка, под shy;рагивая, хищно крадется по забору в заднем дворе, свет вновь ту shy;скнеет, появляется опять, исчезает – и все навеки такое же, как было всегда.
Прошло пять недель – пять недель, сотканных из света и те shy;ни, пять недель окрыленной надежды и горькой, унылой безна shy;дежности, пять недель радости и горя, мрака и сияния, слез, сме shy;ха, любви и – еды!
Самое большое, на что Джордж мог обоснованно рассчиты shy;вать – это что рукопись попала в руки умному человеку, и тот внимательно ее читает. Об испытаниях мистера Черна на запах и на ощупь он не знал. Знай Джордж о первом, то мог бы только надеяться, что запах всего написанного им покажется мясистым ноздрям мистера Черна здоровым и приятным. Что до второго – могла ли рукопись в полторы тысячи страниц, толщиной двад shy;цать пять дюймов, не показаться издателю на ощупь ужасающей? Одного вида ее было достаточно, чтобы привести рецензента в дрожь, заставить редактора побледнеть, а типографа в ужасе от shy;шатнуться.
Собственно говоря, этим предварительным испытаниям ру shy;копись не подвергалась. Судьба ее решилась меньше чем через час после поступления в издательство господ Черна и Белла. Ми shy;стер Черн, выйдя из своего кабинета, вдруг остановился, хлопнул пухлой ладонью себя по лбу и, указав рассыльному на эту гору писанины у него на столе, вскричал:
– Господи, что это такое?
Услышав, что это рукопись, мистер Черн застонал. Оглядел ее со всех сторон изумленными, недоверчивыми глазами. Осторож shy;но подошел к ней поближе, протянул руку, ткнул ее пальцем – она не шевельнулась. В конце концов положил на нее руку, придвинул к себе, приподнял, ощутил ее вес, застонал снова – и бросил на место!
– Нет! – выкрикнул он и сурово поглядел на рассыльного.
– Нет! – крикнул он снова, сделал два шага вперед, один на shy;зад и замер.
– Нет! – решительно крикнул он и быстро замахал пухлой рукой перед лицом, жест этот красноречиво говорил об отвраще shy;нии к запаху и остервенелом отказе.
– Нет! Нет! Нет! – прокричал он. – Убери ее! Она смердит! Пфуй! – И зажав пальцами ноздри, быстро вышел.
Таким вот образом и было решено дело.
И теперь забытая, нечитанная рукопись пылилась на стопе старых гроссбухов, а господа Черн и Белл пили коктейли по со shy;седству в баре Луи.
Джордж уже дошел до помешательства. Он перестал созна shy;вать, спал он или нет, ходил или сидел, ел или голодал. Сутки за сутками проходили в кошмарном хаосе и кошмарных мучитель shy;ных снах. Он постоянно жил в ожидании почты – прибытия единственного, рокового, пугающего, безумно желанного пись shy;ма – которого он ежечасно ждал и которое все не приходило.
В конце пятой недели этих мучений, когда стало казаться, что плоть и кровь, мозг и дух больше не вынесут, когда Джордж решил, что перестал надеяться, однако не мог вынести полной утраты на shy;дежды, когда ничто, ни сон, ни еда, ни выпивка, ни книги, ни раз shy;говоры, ни работа в Школе, ни писание, ни любовь к Эстер не могли принести ни минуты покоя, ни мига забвения, он сел и на shy;писал письмо господам Черну и Беллу, в котором спрашивал, про shy;читана ли рукопись, и как они намерены с ней поступить.
Ответ пришел неожиданно быстро, через два дня. Джордж вскрыл конверт непослушными пальцами – и с застывшим ли shy;цом стал читать письмо. Не успев прочесть и десятка слов, он до shy;гадался об ответе, и лицо его побледнело. Написано в письме бы shy;ло вот что:
«Уважаемый сэр.
