Он продолжал бежать, не позволяя себе останавливаться ни на миг. Мелькали деревья, кусты; ноги то и дело запинались о торчащие из земли сучья, а он все бежал, бежал, бежал…
Дыхание давно сбилось; сердце бешено колотилось о грудную клетку; силы заканчивались. Ему казалось, он никогда не выберется, никогда не найдет свой полк… И вдруг впереди мелькнул просвет.
Парень бросился к нему, окрыленный надеждой и, вылетев из леса на большую площадь, уставленную странного вида машинами, судорожно огляделся. Здесь что-то не так, не то… неважно! Вон люди, и плевать, что они странно одеты – они помогут, они поймут…
- Помогите! – он судорожно взмахнул автоматом; люди шарахнулись в стороны, - Прошу! Умоляю! Там… там, в лесу… - он задыхался, пытаясь объяснить, что происходит, и отчаянно тыкал себе за спину, на густой массив, - Там башня… там… что-то безумное! Мы… мы разрушили замок, потом началось… Командир убит, люди исчезают и появляются снова! Помо… помогите! Русские побеждают, мы должны бороться! Скажите, скажите всем! Где полк? Где мой полк?!
Вокруг постепенно начала собираться толпа; кто-то вызвал «Скорую помощь», кто-то позвонил в полицию. Вооруженный парень в форме времен Второй мировой войны, с яркой нашивкой на рукаве, выкрикивающий какие-то странные слова, определенно нуждался в помощи. Да и людей следовало защитить от этого ненормального, где-то раздобывшего оружие.
Гоц продолжал кричать, едва ли не падая на колени. Ему хотелось биться головой об асфальт – он видел, понимал, что, найдя людей, помощи не получит и отчаяние снедало его.
Подоспели какие-то люди в форме, вежливо попросили отдать автомат. Он всхлипнул и отдал, думая, что лучше сдастся своим, чем чужим.
Его вежливо сопроводили к большой светлой машине, и передали в руки людей в белых халатах.
Дальше Гоца ждал успокоительный укол, медицинская комиссия и, наконец, сумасшедший дом.
***
Фридрих умирал. Умирал тяжело и мучительно, цепляясь за жизнь из последних сил, умирал так, как должен был умереть в сорок третьем, когда неожиданно был спасен юным темпором. Сейчас темпора рядом не было. Паутина рушилась, все летело к черту, время за окном – как дня, так и года, - сменялось едва ли не каждые пять минут, и надежды не было.
Он понимал это. Понимал в редкие мгновения проблесков сознания, когда открывал глаза и видел склонившиеся над ним обеспокоенные лица. Понимал, когда смутно ощущал, как ему перевязывают голову бинтом, понимал, когда слышал дрожащий от напряжения голос Вольфганга… Он понимал, что умирает.
С неизбежностью этого художник смирился уже давно, даже живя в паутине он постоянно напоминал себе, что смерть не ушла совсем, что Райв лишь оттолкнул ее, но рана на его голове все еще есть и однажды убьет его. Он был готов умереть, даже был готов умереть так! Но хотел еще хоть раз увидеть маленького темпора. Увидеть своего названного сына…
Когда за окном вновь засияло солнце и зазеленели деревья, никто из находящихся в библиотеке людей не обратил на это внимания. Марк, Вольфганг и Тата уже успели привыкнуть к постоянным капризам времени, Фридриху было не до того, а Гюнтер и Альбрехт вообще сидели к окну спинами – один на поднятом стуле, другой на столе.
Немцы молчали, изредка переглядываясь и мрачно созерцая жалкие попытки двух русских и одного предателя вылечить их соотечественника. В благополучный исход оба дружно не верили.
Когда дверь библиотеки скрипнула, открываясь, пленники подняли головы. Марк вздрогнул, оборачиваясь; Вольф рефлекторно схватился за автомат, и только Тата осталась безучастна, уделяя все внимание раненому, играя роль добровольной сиделки.
Впрочем, восторженный голос брата заставил ее все-таки отвлечься, резко оборачиваясь.
- Райв! – Марк едва ли не подпрыгнул, бросаясь к вернувшимся друзьям, - Пашка! Черт возьми, ребята, как же мы все вам рады!
- Пусть за себя говорит, - мрачно проворчал Гюнтер и, скользнув взглядом по вернувшимся неприятелям, неожиданно изумленно охнул, - Ганс!
Альбрехт немного подался вперед. Ганс, который шел с поднятыми руками, как настоящий пленник, вскинул брови и, не решаясь шагнуть вперед, вопросительно оглянулся на спутников.
Пашка, как раз собравшийся ответить Марку, наткнувшись на этот взгляд, хмыкнул и милостивым взмахом руки указал немцу на однополчан.
- Тебя тут, смотрю, хорошая компания ждет. Иди к своим. Марк, - он повернулся к другу с тем же выражением всемилостивого властителя на лице, но тотчас же посерьезнел, - Что у вас тут творится? В коридоре дикарей каких-то стадо, труп на полу валяется в немецкой форме, другие с ним рядом, и Райв сказал, что Фридрих… Вот черт, Фридрих! – он говорил, озираясь и, наконец, остановив взгляд на умирающем художнике, испуганно охнул, сжимая собственное горло рукой.
Повзрослевший темпор, на которого все таращились с нескрываемым удивлением, не говоря ни слова, решительно отодвинул Марка, а затем и Вольфганга, спеша приблизиться к раненому.