— Батальный! — послышался мягкий, вкрадчивый голос. Из-за соседнего стола поднялся толстый человек с круглыми плечами и сырым, рыхлым лицом. В петлицах у него была шпала. — Нарушаешь правила, нехорошо!..
— Мой заместитель, старший политрук Хохлаков, — сказал Гущин. — Что же я нарушил, товарищ Хохлаков? — спросил он с ноткой строгости.
— Руссицизмами злоупотребляешь! — Лицо Хохлакова светилось обезоруживающим добродушием. — Почему говоришь «Фронтовая-солдатская», а не «Фронтише-Зольдатише»? Надо сразу приучать людей к языку!
Павлик понял, что Хохлаков вовсе не в шутку исковеркал название газеты, и громко рассмеялся.
— «Фронтише-Зольдатише» не по-немецки, — пояснил он с улыбкой в ответ на недоуменный взгляд Гущина. — Можно назвать, к примеру, «Зольдатен-фронт-цейтунг». А сочинять я буду, товарищ батальонный комиссар, естественно, на языке предполагаемых читателей газеты.
Павлик не успел договорить, а уже пожалел и о своем смехе, и о наивном тщеславии, которое продиктовало ему эту выспренную фразу. Но Хохлаков уже и сам хохотал над своей оплошностью, он даже извлек из кармана носовой платок, чтобы утереть набежавшую в уголок голубого тусклого глаза слезу.
— Подъел нас молодой человек, батальный! — говорил он, обмахиваясь платком. — Ох, подъел!
— И правильно сделал! — строго заявил Гущин. — Пора нам всем на немецкий язык налечь. А как у вас, товарищи, с языком? — обратился он к Енютину и Новикову.
— Нам он не требуется! — со спокойной гордостью ответил Енютин.
— Это верно, — воскликнул Павлик, — товарищ Енютин может не то что немецкий, китайский текст набирать!.. А вот в следующей партии едут товарищи, в совершенстве владеющие языком: переводчик Кульчицкая, инструктор-литератор Вельш, корректор Ржанов… Товарищ батальонный комиссар, а можно, я начну что-нибудь делать?
— Ну, как же так — прямо с дороги! — улыбнулся Гущин. — Надо сначала привести себя в порядок, поесть, да и на боковую.
— А я совсем не устал! Я бы мог…
Павлик не успел договорить, как послышался высокий тенор, напевавший: «Вернись в Сорренто, вернись скорей!» — и в комнату вошел полный, статный политрук с красным, пышущим здоровьем лицом и ярко-зелеными шальными глазами.
— Послушайте, Кушнерев, — поморщился Гущин, — неужели нельзя без пения?
— Потребность души, Николай Константинович, — свободно ответил политрук. — Я и не пою вовсе, песня сама рвется из груди.
— Вот что: проводите-ка товарищей в столовую, — сказал Гущин. — Это наши новые сотрудники. Инструктор-литератор Чердынцев и типографский цех… — Гущин заглянул в бумаги: — Товарищи Енютин и Новиков.
— Привет пролетариям умственного труда! — воскликнул Кушнерев, пожимая руки прибывшим. — Инструктор Кушнерев, «поющий политрук», как меня тут окрестили. Пошли питаться! Форвертс! Смело, товарищи, в ногу, духом окрепнем в борьбе!
«Мне повезло, — думал Павлик, шагая следом за Кушнаревым, — какие тут все славные люди!..»
Когда Павлик вернулся из столовой, Хохлаков сказал ему с широкой улыбкой:
— Вам хотелось работы, юноша, не так ли? Идите сюда, я кое-что для вас приготовил.
Как это здорово — сразу включиться в дело! Правда, работа оказалась не ахти какая: надо было расклеить по альбомам образцы присланных из Москвы листовок, обозначить число экземпляров, указать места их распространения. Листовки-обращения шли в один альбом, листовки с фотодокументами — в другой, листовки со стихами немецких поэтов-антифашистов — в третий и так далее. Всего альбомов — Хохлаков называл их «папочками» — было шесть. Павлик быстро разобрался в этом несложном хозяйстве и за какой-нибудь час разделался с грудой голубых, белых и розовых листков. Он ждал одобрения, но вместо того должен был выслушать суровую, хотя и спокойную отповедь. Оказывается, он почти все сделал не так. Листовки наклеены небрежно, сопроводительные данные внесены недостаточно четким и красивым почерком.
— Когда работаешь для войны, юноша, все должно быть в ажуре, — говорил Хохлаков суховатым, поучительным и вместе покровительственным тоном. — Всякий воинский труд, даже самый малый, требует полного напряжения сил, полной отдачи. Тут не должно быть никакого тяп-ляп. А вдруг командующий потребует к себе наши папочки? Думаете, у него есть время разбираться в ваших каракулях? — Тут голос его посуровел, жидкие брови стянулись к переносью. — Если так относиться к делу, знаете что получится? Патрульный забудет спросить пароль, часовой вздремнет на посту, боец поленится вычистить винтовку. То же и в политработе — малейшее упущение гибельно. Запомните, юноша, раз и навсегда: по нас равняется весь фронт! — Он поднял толстый палец в черных волосках. — Я жду от вас фи-ли-гранной работы, чтобы комар носа не подточил. Вот, поглядите, — он вынул из стола альбом и протянул его Павлику.