Павлик перелистал альбом и устыдился. Это была мастерская работа: идеально ровно наклеенные листовки были обведены красными и зелеными рамками, над ними каллиграфическим почерком выведены выходные данные, ни единой помарки, ни следов клея, казалось, листовки держатся на толстых листах альбома одной лишь силой притяжения.
— И все это я делал один, — грустно сказал Хохлаков. — Я думал, что обрету в вас помощника, горячо преданного нашей работе юношу, и вот… — он печально покачал большой головой.
— Товарищ старший политрук, — взволнованно и покаянно проговорил Павлик, — разрешите, я сяду и все переделаю!
— Что ж, попробуйте, — как-то вяло, видимо разуверившись в Павлике, согласился Хохлаков. — А я прилягу. Устал…
…В большой комнате все давно уже спали: Гущин и Хохлаков в закутке за печкой, Кушнерев на сдвинутых скамейках, Енютин и Новиков на полу. А Павлик возился с альбомом. Его радовало, что, пока другие спят, он несет трудовую вахту. Он должен сделать эту работу не хуже Хохлакова. Если уж он с таким простым делом не справится, — грош ему цена! И хотя зевота судорогой сводила челюсть, Павлик заставлял себя тщательно обрабатывать каждую листовку. Когда наконец все было кончено, он написал матери открытку: «Мама, я благополучно доехал и ужо включился в работу. Все очень интересно, люди прекрасные, я многому научился, думаю, из меня выйдет политработник…» Лишь после этого он расстелил на полу шинель, закутался в одеяло и мгновенно уснул.
Долго спать Павлику не пришлось: задолго до рассвета в комнату с шумом ввалились прибывшие поездом сотрудники «Фронтовой-солдатской».
Павлик встретил товарищей, как старожил, он мог указать, где висит рукомойник, где находится «гальюн», мог ответить на взволнованные расспросы Кульчицкой о том, есть ли тут горячая вода, с небрежным видом бросил Вельшу: «Только сейчас прилег, с ходу завалили работой». Радостное сознание своего превосходства не покинуло Павлика и утром, когда стало известно, что Политуправление перебазируется в другой населенный пункт, и все без толку засуетились, а он, непричастный общему волнению, просматривал вместе с Хохлаковым свою ночную работу.
— Хотелось бы покруглее почерк, — благосклонно заметил Хохлаков, — но вообще дело у вас пойдет. Мы сработаемся… Как вас по имени? Павел? Мы сработаемся, Павлик!.. — он смягчил букву «а», отчего у него получилось «Пэвлик».
Павлика огорчило, что Хохлаков сразу наградил его ненавистным уменьшительным, но похвала была приятна, и он с радостным лицом кинулся упаковывать «папочки», вызывавшие у него сейчас чувство нежности.
Колонна грузовиков и легковых автомашин, перевозивших личный состав и матчасть Политуправления — канцелярские столы, шкафы, стулья, ручные печатные станки, пишущие машинки, рулонную бумагу, — растянулась чуть не на километр. Хотя название конечного пункта следования держалось в строгом секрете, все знали, что едут в Малую Вишеру. Перед самой отправкой людям выдали по огромной золотистой буханке горячего черного хлеба и по кругу кровяной колбасы. Это был уже настоящий военный поход: длиннющая колонна машин, наблюдатели, кричавшие «Воздух!», когда вдалеке показывался самолет, сновавшие взад и вперед на «виллисах» адъютанты…
Павлик ехал в кузове грузовика вместе с художником Шидловским и цинкографом Новиковым. Дорога шла лесами и перелесками, холмами и равнинами, яркое солнце, не давая тепла, светило с безоблачного неба, мороз подирал щеки и нос. И как тут было не выпить! Художник Шидловский, прервав разглагольствования Павлика о специфике политработы, где не существует большого и малого, а все равнозначно велико, достал раздобытую где-то бутылку спирта, вышиб кулаком пробку, сделал добрый глоток и, утерев губы, произнес:
— Вы как хотите, а я не желаю мерзнуть!
— Доброе дело, — поддержал Новиков и тоже хлебнул из бутылки.
После чего они повторили еще и еще и закусили хлебом с колбасой.
Все это выглядело очень по-мужски, и Павлик решил последовать их примеру, хотя раньше почти не брал в рот спиртного. Он не без опаски приложился к горлышку, на миг у него пресеклось дыхание, но все же глоток дался без особого труда. Он хлебнул еще, спирт чуть ожег гортань и приятным теплом разлился по жилам. Черт возьми, он отлично умеет пить! Павлик закусил хлебом, закорузлая, твердая корочка и горячий, хорошо пропеченный мякиш были необыкновенно вкусны. Да и колбаса оказалась хоть куда.
— Выпьем еще? — предложил он Шидловскому.
— Можно! — улыбнулся художник.
Новиков тоже не прочь был повторить.
На остановке у переправы к ним подсел Ржанов.
— Идите, идите, здесь не подают! — решительно сказал Павлик и лихо глотнул еще раз.
— Ого! А вы, оказывается, не дурак выпить! — изумился Ржанов.
— Я уже раз поморозил ноги — хватит, — сказал Павлик, гордясь своей практичностью и тем, что спирт ни чуточки его не берет.
Новиков великодушно отдал Ржанову оставшийся спирт.
— С меня будет, — сказал он, словно в оправдание, — а то голова заболит.
Павлик презрительно взглянул на цинкографа.
— Зря вы столько хлеба едите, — заметил Новиков. — Горячий, для живота худо.