Человек не выбирает себе имени. Имя дают ему родители и тем впервые утверждают свою власть над ним. Бывает, человек становится впоследствии похож на свое имя, бывает — не похож. Тогда возникают прозвища, клички, уменьшительные и производные от настоящего имени. Это новое имя важнее полученного при рождении: последнее дается наугад, а первым метит человека среда, выражая свое отношение к нему.
Нет ничего удивительного в том, что маленького Павла называют Павликом. Но когда Павлик вымахивает в рослого, плечистого юношу и все же остается для всех Павликом — это уже ме́та. Юноша становится молодым человеком, студентом, членом институтского бюро комсомола, женится, а окружающие, словно сговорившись, по-прежнему упорно отказывают ему в настоящем имени. Его сверстники давно скинули свои уменьшительные имена, многие обзавелись отчеством, а он так и ходит в Павликах. Знакомясь, он называет себя: «Павел» или «Павел Чердынцев», — но уже через несколько минут слышит от нового знакомого: «Павлик».
Правда, Павлик Чердынцев удручающе моложав, в свои двадцать три года он выглядит восемнадцатилетним. У него девичий овал лица, тонкая, нежная кожа, легко затекающая румянцем, длинные, пушистые ресницы, зачесанные назад волосы мягки и волнисты, и, хотя он давно познакомился с бритвой, на щеках, подбородке и верхней губе у него отрастает какой-то пушок, а не благородная, жесткая, мужская щетина. При такой коже, ресницах, волосах даже широкие плечи и сильная, спортивная фигура не придают мужественности. И все же дело не только в облике…
Павлика воспитала мать. Отец его утонул, купаясь в реке, за месяц до рождения сына. Павлик рано и остро почувствовал отсутствие мужского начала в своей жизни. Он пытался расспросить мать о своем отце. Но мать, обычно с глубокой серьезностью и полнотой отвечавшая на все вопросы сына, тут становилась до странности сухой и немногословной. «Он был студент-второкурсник и не умел плавать. Он утонул», — это было все, что Павлик узнал. Мать словно не хотела простить покойному, что он оставил ее одну лицом к лицу с жизнью. Позднее Павлик понял, что за этим жестким умолчанием скрывалась непроходящая боль, горькая и бессильная обида на судьбу, так рано лишившую его мать женского счастья.
Студент-второкурсник, не умевший плавать, — из такого скудного материала даже самое пылкое мальчишеское воображение не создаст героя, на которого хотелось бы походить. «Отцу было восемнадцать лет, когда произошла революция, — часто думал Павлик. — Отчего же не сумел он ничего сделать, оставить мне в наследство хоть какой-либо поступок? Ведь любила же его такая женщина, как моя мать…» Но нет, ничего не успел совершить милый, синеглазый, смешливый студентик, сын деревенского фельдшера, даже плавать не научился. Впрочем, кое-чему его короткая, бесследно канувшая жизнь научила сына — страху перед несвершившейся судьбой.
Сын умел плавать с самых ранних лет. Об этом позаботилась мать. Она научила его нырять, бегать, прыгать, лазить на деревья, играть во все игры. Ему было всего пять лет, когда в их комнате, в дряхлом московском доме с высокими потолками, появились спортивные кольца и трапеция. Мать решила во что бы то ни стало развить его тело. И она достигла своего. Никаких простуд, никаких детских болезней не знал Павлик. В школе он превосходил силой не только сверстников, но и многих старших ребят. Обычные мальчишеские огорчения: разбитый в драке нос, подзатыльник, полученный от старшеклассника, — были неведомы Павлику. И не только потому, что ребята знали: с Чердынцевым лучше не связываться. Даже чувствуя иной раз, что его хотят задеть, Павлик с улыбкой, в спокойном сознании своей силы отходил в сторону.
Когда Павлик подрос, когда пришла пора книг, учения, мать не оставила тщательной, пристрастной заботы о его физическом развитии. Он был бы не прочь посидеть еще за письменным столом, поваляться с книгой на диване, а мать гнала его на каток. Он охотно послонялся бы вечерком по московским улицам, а мать заставляла его проводить вечера то в бассейне для плавания, то на стадионе.
Мать была до предела требовательна к Павлику. Она слишком любила сына, слишком многое отдала ему, чтобы быть снисходительной.
Человек умный, живой и страстный, с острым чувством времени, она не уважала дело, которым занималась: выстукивала худыми пальцами пропитание для себя и сына из старенького «ундервуда». Но чтобы овладеть настоящей профессией, надо было продолжать образование — мать изучала языки, — а этого она не могла позволить себе в трудные двадцатые годы: на руках у нее сын, и сын этот должен иметь все, что имели другие дети, у которых был отец.
Не ее вина, что Павлик лишился отца, но и ее вина — она мать и отвечает перед сыном за все. Он ни в чем не должен чувствовать отсутствие отца: полное самоотречение мать совмещала с жесткой требовательностью. Она отдавала все дни свои чуждой, лишенной творческого начала профессии — пусть и сын приучается к тому, что нельзя жить без благотворного насилия над собой.