Мать уже готова была примириться с тем, чтобы Павлик стал ученым-географом, историком, даже лингвистом, лишь бы отвратить его от литературы. «Чтобы стать писателем, — говорила она сыну, — надо прежде всего узнать жизнь». Она приготовилась к серьезной борьбе, но все свелось к одному разговору в тот вечер, когда он принес аттестат об окончании школы. Аттестат был с золотой каемкой, это давало право поступления без экзаменов в любой вуз. Да, он согласен: на писателя не учатся, надо иметь какую-то основательную профессию; сперва следует узнать жизнь, а уж потом думать всерьез о литературе; история, археология всегда привлекали его, что ж, он охотно подаст свои бумаги на исторический факультет…
У матери ни на секунду не мелькнула мысль, что быть может, надо было предоставить ему самому выбор дороги. Пусть идет туда, куда его тянет, пусть даже потерпит неудачу, расшибется в кровь, ведь только так мужает человек…
На втором курсе Павлик влюбился и поспешил ввести девушку в дом. Мать была против раннего брака, к тому же Катя не понравилась ей. Девушка была немного полновата, она показалась ей безобразно толстой; девушка была года на два старше Павлика, она показалась ей старой; девушка чуть приметно и довольно мило косила одним глазом, что придавало ее улыбке слегка загадочное, лукавое выражение, — она показалась ей косой, хитрой, себе на уме; прохладную сдержанность она сочла душевным холодом, молчаливость — скрытностью, а все вместе — гибелью для Павлика. И мать снова приготовилась к борьбе.
Когда твою подругу упорно называют «косенькой Джокондой», невольно начинаешь видеть на милом тебе лице один только утомительно косящий глаз. А с утратой первого, властного очарования теряется какая-то девственность отношения, уже хочешь знать, как относятся к твоей подруге другие. И Павлик спросил мать, что она думает о Кате.
«Знаешь, Павлик, я никогда бы не позволила себе вмешиваться в твою личную жизнь, — говоря так, мать всерьез верила этому, — по твоя косенькая Джоконда мне крайне не по душе. Худшей жены я не могла бы тебе пожелать». Он пытался возражать. «Оставь! — оборвала она резко. — Разве ты сам не видишь, что смешон рядом с ней? Она куда искушеннее, зрелее и, прости, опытнее тебя. — И с жесткой проницательностью: — У нее, верно, кто-то был до тебя?» — «Она должна была выйти замуж за одного человека, много старше ее…» — «Ну, конечно! А потом он или она не захотели разрушать семью — все это давно известно. Я не ханжа, но каждой матери хочется на первый раз для своего сына менее искушенной подруги…»
После этого разговора Павлик не перестал видеться с Катей, но мать каким-то внутренним чутьем поняла, что опасность миновала. И снова легкая ее победа доставила ей и радость, и словно бы разочарование.
Как то нередко бывает, с особой отчетливостью сын открылся ей не в большом, а в малом. Однажды они возвращались со встречи Нового года. Шли под руку, оба высокие, стройные, легкие, похожие не на мать с сыном, а на юную чету. Так и показалось, должно быть, трем подвыпившим молодым людям, которые увязались за ними. Молодые люди отпускали плоские шутки, предлагали ей бросить своего кавалера и присоединиться к их веселой компании. Уверенная, что сын сумеет за нее постоять, она не обращала внимания на их выходки. Но молодые люди наглели все больше. Один из них попытался взять ее под руку. «Павлик, ты позволяешь?!» — воскликнула мать, оскорбленная не столько жестом хулигана, сколько непонятной безучастностью сына. «Товарищи, — сказал Павлик, — я попросил бы оставить нас в покое». Было что-то такое неубедительное в его тоне, что молодые люди расхохотались и принялись издеваться. «Да он трус, что ли?» — подумала мать с отчаянием и, разом забыв, что она пожилая женщина, что это ее сын, закричала молодо и гневно: «Дай им как следует! Что ты смотришь, размазня! Дай им в морду!» Павлик с удивлением взглянул на мать, словно еще сомневался, правильно ли он ее понял, затем осторожно вынул руку из-под ее локтя и нанес три удара, по удару на каждого противника, — больше не потребовалось.